Он на глазах смелел – позволял себе всякие намеки, заглядывал мне в глаза, касался моего плеча или руки, задевал меня коленом или прижимал носок своего ботинка к мыскам моих туфель.
В эти минуты мне было хорошо, я забывала о Пьетро и Деде, о своих гнетущих обязательствах перед ними. Я боялась одного: что скоро гость уйдет и я снова окунусь в домашнюю рутину, и снова покатятся похожие один на другой дни, заполненные бездельем и взаимным раздражением под маской любезности. Из-за этого я позволяла себе лишнее: говорила слишком громко и возбужденно, закидывала ногу на ногу, чтобы повыше задралась юбка, вроде бы машинально расстегивала верхнюю пуговицу на блузке.
Я намеренно сокращала дистанцию между собой и чужим для меня человеком, наивно веря, что, стоит мне его коснуться, мимолетное ощущение счастья останется со мной, в моем теле, и, когда он уйдет – один, с женой или подругой, – мучительная тоска и ощущение внутренней пустоты и собственной никчемности хотя бы на время оставят меня.
На самом деле, лежа потом в постели, пока Пьетро работал в соседней комнате, я сама себя презирала и понимала, что вела себя как последняя дура.
Я пыталась бороться с собой, но это ни к чему не приводило. Тем более что мужчины, уверенные, что произвели на меня впечатление, часто звонили мне на следующий день и предлагали – под тем или иным предлогом – встретиться. Я соглашалась. Но, уже явившись на свидание, поддавалась панике. Один тот факт, что мужчина клюнул на меня, хотя был на тридцать лет старше или женат, сводил на нет весь его авторитет и он уже не годился на роль спасителя, а мои с ним заигрывания, приносившие мне столько удовольствия, теперь казались несусветной глупостью и подлостью.
«Как я могла так поступить? – в растерянности спрашивала я себя. – Что со мной творится?» И старалась окружить Деде и Пьетро удвоенной заботой.
Но к нам снова приходили гости, и все повторялось. Я проводила дни в пустых мечтаниях, слушала, включив погромче, музыку – наверстывала упущенное в юности, – ничего не читала, ничего не писала.
Но главное, меня все больше грызли сожаления о том, что из-за своей проклятой самодисциплины я так долго лишала себя дерзких удовольствий, которым предавались и продолжали предаваться женщины моего возраста и моего круга. Так, Мариароза, приезжая во Флоренцию читать лекции или участвовать в политических акциях, каждый раз заявлялась к нам с разными мужчинами, иногда не одна, а с подругами; она баловалась наркотиками и предлагала нам.
