Те, кто уходит и те, кто остается

На шестой день, за ужином, пока Деде изо всех сил старалась есть самостоятельно, чтобы меня порадовать, а бабушка умирала от желания ей помочь, но сдерживалась, Пьетро спросил:

– Ты что, дописала книгу?

– А почему ты матери дала прочесть, а мне – нет?

– У тебя дел много, не хотела тебя отвлекать. Если хочешь, прочти, у меня на столе лежит экземпляр.

Он ничего не ответил, я подождала немного и спросила:

– Это Аделе тебе сказала, что я отправила ей книгу?

– Конечно, кто же еще?

– Она тебе сама расскажет, это ваши дела.

Он явно был обижен. После ужина я переложила рукопись со своего письменного стола на его, уложила Деде, посмотрела телевизор, ничего не видя и не слыша, и наконец легла в постель. Глаз сомкнуть я не могла: все думала, почему Аделе говорила с Пьетро, а мне даже не позвонила. На следующий день – 30 июля 1973 года – я пошла проверять, начал ли муж читать роман: рукопись по-прежнему лежала на столе, погребенная под книгами, над которыми он просидел почти всю ночь; роман он явно даже не листал.

Я распсиховалась, отругала Клелию, велела ей заниматься с Деде, а не сидеть сложа руки, перекладывая все дела на мою мать. Я была с ней очень груба, и мать, по всей видимости, решила, что я набросилась на девушку из сочувствия к ней. Дотронувшись до моего живота, вроде бы успокаивая меня, она спросила:

– Если опять будет девочка, как назовешь?

Голова у меня была занята другим, нога болела, и я, не подумав, бросила:

Мать помрачнела. Я догадалась: она ждала, что я скажу: «Деде мы назвали в честь мамы Пьетро, если родится вторая дочка – назовем ее в твою честь», – но было уже поздно.

Пришлось оправдываться. «Мам, ну сама пойми, – говорила я. – Тебя как зовут? Иммаколата. Мне это имя не нравится, не могу я так назвать свою дочь. – А Эльза что, лучше что ли? – Эльза – это почти Элиза, – отбивалась я. – Я хочу назвать дочь в честь сестры, ты должна радоваться». Больше она мне ни слова не сказала. Как же я устала ото всего этого. Становилось все жарче, я обливалась потом, сил больше не было таскать этот тяжеленный живот, хромать, терпеть все это, все вокруг.

Перед обедом наконец позвонила Аделе. Она оставила свой всегда ироничный тон и говорила медленно и серьезно – чувствовалось, что каждое слово дается ей с трудом. Не прямо, с массой оговорок, но она объявила, что книга не удалась. Я начала защищать роман, и тогда она перестала ходить вокруг да около и высказалась откровенно.