Те, кто уходит и те, кто остается

Семья парня обратилась с просьбой забрать заявление, но не к самому Пьетро, а к его отцу. Профессор Гвидо Айрота пытался переубедить сына: меня поразило, что во время их долгих телефонных переговоров Айрота-старший терял терпение и повышал голос. Но Пьетро не сдавался. Тогда на него накинулась я:

– Ты отдаешь себе отчет, как ты себя ведешь?

– А что я должен делать?

– Я тебя не понимаю.

– Мне так не кажется.

– Это так и есть. Ты забыл, как мы без толку горбатились, зубрили ненужные дисциплины и сдавали еще более бессмысленные экзамены?

– Мой курс не бессмысленный.

– Об этом лучше спросить твоих студентов.

– Спрашивать нужно тех, кто достаточно компетентен, чтобы ответить.

– А у меня ты спросил бы, будь я твоей студенткой?

– У меня отличные отношения с теми, кто занимается.

– То есть тебе нравится, когда перед тобой виляют хвостом?

– А тебе нравятся выскочки типа твоей подруги из Неаполя?

– Почему же тогда ты сама всегда вела себя смирно и подчинялась правилам?

– Потому что я была бедной, – смутилась я.

 – Я вообще считала чудом то, что мне удалось забраться так высоко.

– Ну так у этого мальчишки нет с тобой ничего общего.

– У тебя со мной тоже нет ничего общего.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я не ответила и на всякий случай перевела разговор на другое. Но вскоре гнев накатил снова, и я опять принялась ругать его за принципиальность. «Ладно, пусть ты его завалил, но зачем было писать на него заявление в полицию?» – «Он совершил преступление», – проворчал Пьетро.

«Он играл, хотел тебя напугать, он же еще мальчишка». – «Пистолет – оружие, а не игрушка, – ледяным голосом ответил он, – и он был украден вместе с другим оружием семь лет назад из карабинерской казармы в Ровеццано». – «Парень не выстрелил», – говорила я. «Но пистолет на меня направил. А если бы выстрелил?» – злился Пьетро. «Он не выстрелил», – закричала я. В ответ он тоже поднял голос: «А что, мне надо было дождаться, пока выстрелит, а потом на него донести?» – «Не кричи, – завизжала я, – у тебя и так нервы не в порядке».  – «Думай о своих нервах», – ответил он. Напрасно я, горячась, объясняла ему, что спорю с ним потому, что волнуюсь. «Я боюсь за тебя, за девочек, за себя», – твердила я. Он и не подумал меня успокоить, заперся у себя в кабинете и засел за книгу. Только несколько недель спустя он рассказал мне, что к нему приходили двое полицейских в штатском, расспрашивали его о некоторых студентах, показывали фотографии.