В декабре после субботы Петя кричал:
– Что случилось? Почему ты уехала? Что это вообще было?
– Почему ты ведешь себя со своими друзьями, как с говном?
– Потому что он достал меня ныть, вот почему! Что это за друг вообще?
– Он ничего тебе не говорил такого! Ты же знаешь, что с ним!
– Ой, давай еще ты мне будешь теперь мозги ебать! Потому что больше некому этого делать, да?!
– А вот этого я не знаю!
Новый год праздновали вместе – снимали с друзьями дом в Подмосковье. Была пьянка – Илья проверил фото – а лица у всех были не пьяные: искаженные, судорожные.
На столе рассыпано угощение. И вот, видно, прямо из этих праздников все и съехало в черноту. Остаток января был пустой, стертый. Но в нем творилось что-то дурное: любовь разлагалась. Петя пропал или Нина…
Налаживаться стало только десятого февраля. Он ей слал:
– Ты приедешь ко мне? Тут дико тухло! На стенку лезу! Ниииин!
– Ты же знаешь, что я ничего тебе не привезу.
– Мне и не надо ничего, я твердо встал на путь исправления! Можешь даже без апельсинов и цветов! Только ты!
– Это же ведомственная клиника.
Меня и не пустят к тебе.
– Я тут подмаслил уже сестричек, все организуем. Я соскучился! Это правда!
– Потом доктор твоему отцу настучит наверняка, что я приезжала.
– Да пошли они оба на хер! Мне не пять лет, чтобы он мне диктовал!
– Ну ладно. Какие там часы посещения?
Он еще ездила к нему – в больницу – в феврале. В марте его выписали, она встречала. От чего лечили, в письмах не значилось. Но Нина выходила – и его, и себя. До апреля, казалось, все наладилось.
А в начале апреля опять развернуло их течение.
– Можешь орать на меня сколько хочешь, Петь.
– Потому что нечего диктовать мне! Ясно тебе?! Это моя жизнь!
– Эта работа тебя доконает. Нас она уже доконала. Нам кранты, Петь.
– Ересь несешь всякую!
– Ты не чувствуешь, а я чувствую. Она тебя разрушает.
– Давай еще про купол свой разгони! Про магнитный!
– Пока.
Командировки и внедрения участились; Нина раньше готова была это понимать, но тут стала истончаться.
Двадцать шестого числа злилась:
– То есть ты опять пропадешь? Даже говорить не сможешь?
– Я буду писать. Там люди будут вокруг. Я же объяснял, что это такое! Все время будут. Писать смогу. Может, позвоню, если получится.
Девятого мая две тысячи шестнадцатого, после коротких разговоров ни о чем, Нина шептала ему:
– Ты знаешь, я думаю вот – может быть, ты и всегда такой был? Просто раньше со мной притворялся? Пока меня любил?
– Отвали от меня! – орал он в ответ.
