Вновь появился лучик надежды на спасение дочери. Я откровенно написал “Мамедову”, что солгал о системе охраны, и поклялся, что впредь буду предельно честен. Следующим заданием таинственного благотворителя был сбор сведений о Борзых Ю. Н. По вопросам “Мамедова” я понял, что он неплохо осведомлен о личной жизни Борзых и о ценностях, которые тот хранит в кабинете. В апреле я получил длинное письмо с копиями документов из аукционных домов. В этом письме “Мамедов” сообщил, что он постоянно проживает за границей, в Россию приезжает наездами.
Моего благотворителя интересовал портрет Саддама Хусейна, который Борзых обманом выманил у своего тестя, богатого предпринимателя Карташова. Судя по копиям документов, этот портрет на аукционе “Сотбис” в Лондоне можно было продать за 2,5–3 миллиона долларов США. Я знал об этом портрете, так как Борзых не делал секрета из того, что владеет раритетом с подписью иракского президента и этот портрет стоит огромных денег. “Мамедов” сообщил, что он, пользуясь связями в мире аукционистов и коллекционеров, может выставить портрет на торги, но только при условии, что у раритета не будет акта приема-передачи предмета торга от Карташова к Борзых.
Был такой акт или нет, я не знал, о чем и сообщил “Мамедову”. Также я указал, что Борзых не всегда держит портрет на столе, иногда он вообще не вынимает его из сейфа. По своей инициативе я изложил несколько вариантов кражи портрета, но “Мамедов” их отверг. “Я не желаю на аукционе доказывать происхождение предмета, выставленного на торги.
Пока Борзых жив, он всегда может оспорить результаты аукциона”. На этом наша переписка временно прервалась. Я понял, что “Мамедов” хочет моими руками ликвидировать Борзых и завладеть портретом. В конце апреля я сделал запрос в берлинскую клинику – готовы ли они принять дочь. Почему я обратился к немцам, не имея денег на лечение, я объяснить не могу. Ответ из клиники был как удар грома. Немецкие врачи сообщили, что в связи с событиями, связанными с присоединением Крыма, они отказываются принимать у себя пациентов из России.
Это был приговор, даже дважды приговор: у меня не было денег на лечение дочери и ее негде было лечить. В отчаянии я написал “Мамедову”, что готов на все, если он устроит дочь в клинику. Мне тут же пришел ответ из Германии, что для меня немцы готовы сделать исключение, но надо внести предоплату. Я открытым текстом написал “Мамедову”, что за предоплату готов достать портрет и устранить препятствия для выставления его на торги.
