Мадленка чувствовала, что над ней сгущаются тучи, но не падала духом, скорее наоборот: чем явственнее становилась угроза потерять жизнь или хотя бы быть заточенной по приговору в каком-нибудь монастыре до конца своих дней, тем большие внутренние силы она в себе ощущала.
Ей становилось смешно, когда она думала, что, если дело так пойдет и дальше, то ей припишут все предыдущие преступления человечества вплоть до Евина яблока. Из Кракова вернулся удрученный пан Соболевский: он сообщил, что ему не удалось даже пробиться к королю.
От ее друзей — Боэмунда и Лягушонка — по-прежнему не было вестей, и Мадленка даже сомневалась, стоит ли на них надеяться. В конце концов, их знакомство было не таково, чтобы они возгорелись желанием вызволять ее из столь великой беды."
"В свободное время Мадленка вышивала, а то просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на голубей, воркующих под окном. Они, по крайней мере, были вольны лететь куда хотели, и Мадленка завидовала, что она не птица.
Ее стали интересовать самые пустячные вещи: раз она как-то битый час вглядывалась в трепещущее пламя свечи.
Она открыла, что язычок пламени — багровый и, если внимательнее приглядеться, раздвоенный. Огонек набухает, ослепительно вспыхивает, затем становится уже, тянется вверх и тихо оседает, прежде чем разгореться снова.
«Надо же, — думала потрясенная Мадленка, — а я никогда прежде этого не замечала!»
Как-то к ней в покои заглянула Анджелика, по счастью, без своего проклятого горностая. Анджелика объявила, что все знает о суде и не верит, что она в чем-либо виновата.
Это были именно те слова, которых так жаждала Мадленка, и когда литвинка с загадочной улыбкой пригласила ее бывать у себя, она, поколебавшись, согласилась.
Разумеется, Анджелика была вовсе не тем человеком, который мог сказать подобное от чистого сердца, и именно поэтому Мадленке было особенно интересно узнать, чем же вызвано ее сочувствие. Кроме того, так как она не сомневалась, что литвинка каким-то загадочным образом связана с происшедшим, Мадленке не терпелось разобраться, какова роль красавицы во всем этом.
Могло быть и так, конечно, что Анджелика не имеет никакого отношения к четкам настоятельницы, ни с того ни с сего оказавшимся у ее служанки, а ее внезапно вспыхнувшее расположение к Мадленке объясняется простой прихотью и еще тем, что литвинка, навроде кошек, ластится только к тем, кто не хочет ее вовсе знать. Все могло быть — но все ведь могло быть и иначе, а Мадленка не довольствовалась полуправдой.
