Боже, до чего несправедлива эта жизнь — всякие проходимцы разгуливают в золотой парче, а честные люди почитают за счастье спать на грязной соломе. Мадленка была готова плакать.
— Это мой рыцарь, — сказала лже-Мадленка раздраженной княгине, видя, что рыжий мальчик не в силах вымолвить ни слова и только часто-часто моргает длинными светлыми ресницами.
Княгиня Гизела смерила «Михала» взглядом так, как будто пред ней было какое-то докучное насекомое, и прошелестела платьем мимо. За ней проследовали самозванка, сочувственно улыбнувшаяся незадачливому поклоннику, и многочисленная свита княгини Яворской.
Мадленка, опомнившись, бросилась за ними и едва успела протолкнуться в большой зал, гудевший, как улей. Для слуг за столами не было места, и она примостилась в углу, за спинами музыкантов. Вошел князь Доминик, одетый во все винно-алое (сердце Мадленки затрепетало), и пир начался.
Мадленка не замечала смены блюд, не слушала заздравных речей. Вытянув длинную тоненькую шею, она мучительно прикидывала, когда уместнее подойти к самозванке и передать ей роковую записку.
Слуги вносили все новые и новые кушанья — лебедей, которых приготовили и вновь одели в перья, так что птицы выглядели как живые; тушу кабана, из которой, когда ее разрезали, вылетели живые жаворонки, и прочие шедевры тогдашнего кулинарного искусства, которые на наш непросвещенный вкус показались бы обыкновенными извращениями. Панна Анджелика сидела за столом ниже князя; ее полуопущенные, как всегда, веки трепетали, на губах блуждала загадочная улыбка, и движения ее казались Мадленке неестественными, нарочито замедленными.
С горечью Мадленка вынуждена была констатировать, что князь, несмотря ни на что, уделял вялой литовской рыбе больше внимания, чем остальным дамам, и ревность начала терзать ее маленькое храброе сердечко. «Ну и что, — думала она, — он, может, и любит ее, но я все равно лучше нее. Когда он это поймет…»
Мадленка не успела додумать свою мысль, не успела сообразить, что же, собственно, произойдет, когда князь Доминик поймет это.
Музыканты заиграли громче, и панна Ивинская, статная красавица с черными вразлет бровями, которую кое-кто даже прочил в невесты князю Доминику, вышла на середину зала, собираясь танцевать. Однако ей не суждено было одной покрасоваться перед князем, потому что к ней, обменявшись улыбками с хозяином пира, тотчас присоединилась ненавистная литвинка и они стали двигаться друг против друга, с вызовом в глазах стараясь перещеголять друг друга изяществом движений.
