Впрочем, Мадленка вряд ли пожалела об этом, ибо то, что она увидела, явно заслуживало ее внимания.
В шаге от нее стояла Мария, служанка Анджелики. Ничего особенного не было ни в Марии, ни в том, что она находилась здесь. Особенным был тот предмет, который украшал правое запястье служанки, и Мадленка почувствовала, как крик застревает у нее в горле. Она с усилием сглотнула, отвела взор и вновь посмотрела на предмет. Когда-то прежде она видела его, — прежде, когда он принадлежал матери-настоятельнице Евлалии.
Мадленка еще помнила, как, опуская настоятельницу в могилу, отыскала эти четки в траве и положила ей на грудь. Они были бирюзовые, из красивых, гладко обточенных бусин, но Мария, очевидно, не понявшая их истинного назначения, надела их как браслет. Одна из бусин была с выщербинкой, и цепкий взгляд Мадленки тотчас отыскал ее. Сомнений больше не оставалось: это были те самые четки, но как они могли попасть к служанке? Только через того, кто раскопал курган в русле высохшего ручья.
Если только эти четки не нашли уже тогда, когда князь Доминик и его дружина обнаружили изуродованные тела, что тоже вероятно, хотя Мадленка ничего подобного не помнила.
Когда Мадленка наконец заставила себя взглянуть на то место, где только что была самозванка, той уже и след простыл.
— Какой красивый у тебя браслет, Мария! — умильным голосом пропел рыжий отрок, и глаза его при этом горели каким-то странным, возбужденным огнем.
Мария удивленно повернула голову, всматриваясь в юношу.
Прежде, надо сказать, он ее вовсе не жаловал.
— Да, — самодовольно подтвердила она, — правда, чудо?
— Прелесть, и особенно идет к твоим глазам. А откуда он у тебя?
— Это подарок, — отвечала польщенная Мария.
— И кто же даритель? — настойчиво спросила Мадленка.
Впопыхах она упустила из виду, что все женщины страсть как не любят прямых вопросов, и Мария тотчас опомнилась.
— Мальчик, да ты слишком много хочешь знать! — засмеялась она. — Какая тебе разница?
— Вдруг я тебе тоже что-нибудь захочу подарить, — заметил «Михал».
— Как знать?
— Ах, шалун! — засмеялась служанка. — А еще бывший послушник!
И, смеясь, удалилась к подозвавшей ее панне Анджелике.
Не было таких нехороших слов, какими Мадленка не обругала про себя бедную Марию, гордячку и ломаку, виноватую лишь в том, что не сказала имя таинственного дарителя.
«Дезидерий! — внезапно озарило Мадленку. — Он все обо всех знает, надо будет спросить у него, кто кавалер Марии».
