Между прочим, они в Италии познакомились: он у нас жил, а она… Ее оркестр на гастроли приехал, и Марина решила им воспользоваться: задумала на радио вместе с ним записать «Орлеанскую деву».
Ну а Димка как про ребенка-то узнал, взял и записал себе в паспорт кое-что прямо в консульстве. Машину загнал, деньги у него появились, они с Наташкой и махнули домой сразу после гастролей. Потом ребенок у них родился, все хорошо шло. А потом.., она вместе с ребенком ехала Димку в аэропорт встречать — он снова в своем джазе деньги начал заколачивать для семьи.
И попала в аварию.
А он ехал мимо из Шереметьева и увидел их там.., прямо на дороге. Ну и… С тех пор даже на фотографии их глядеть не может. Слышали, он все время «Шехеразаду» на кассете крутит?
— Да, он музыку все время какую-то ставит.
— «Шехеразада» в исполнении Московского симфонического. Всегда одна и та же запись. Там соло на скрипке на тему Шехеразады его жена играет. Только так он Наташку и вспоминает, а на фотографии смотреть не может.
Это что, нормальный человек, по-вашему?
Кравченко не отвечал.
Новлянская оттолкнулась от земли и медленно закачалась на своем диване.
— Конечно, пережить такое — никакого здоровья не хватит. Марина жалеет его, не пригласи — он сопьется или еще чего хуже. С него теперь станется. Хотя сейчас Димка вроде бы отошел немного. Год он вообще никого видеть не хотел. Она, когда узнала, сочувствовала, звонила ему, так, уже по-дружески, но он к нам не ездил. Тоска грызла, да и стыдно, наверное, было. А вот сейчас вроде бы ожил немножко.
Вы не смотрите, что он там смеется, или улыбается, или еще что, — это у него маска такая. Когда его не видят, или ему кажется, что не видят, он совсем другой.
— А вы-то откуда знаете, Алисочка? — Кравченко отметил, как незаметно они перескакивают с «ты» на «вы» — и все с ее подачи.
— А я подглядывать за всеми люблю. — Новлянская снова оттолкнулась носком туфельки от земли. — И многое замечаю. Вот Димочку преспокойно можно заподозрить, что он кастрата мог прикончить — с больной-то головы.
Так и скажите своему приятелю в милиции. Он способен, потому что тронутый. А Гришу… Григория Ивановича пусть не смеют подозревать! Он ни в чем не виноват. Он честнейший человек, рыцарь.
— Шипов никогда не был тем, кем вы его упорно зовете, Алиса Станиславовна, — Кравченко нагнулся и поднял бокал с травы. — Зачем вы так, а?
Она зло усмехнулась.
— Ненавижу его. Даже сейчас ненавижу. Щенок. Он всему причина. Он! Мы так жили, так чудесно жили все вместе.
