Слышишь, ты… Я хочу к ней, где она, отпусти меня! Я не убивал! Ты слышишь меня?! Нет, нет, нет, нет!!!
Эти «нет» выталкивались из его горла, как кровь из вены…
Воспоминания прервал новый вопрос помощника прокурора, вопрос, заданный самым сухим и будничным тоном:
— А как вы, Вадим Андреевич, восприняли этот нелепый жест убийцы — пояс на люстре? По-вашему, это что-то вроде попытки подвесить труп? Инсценировка самоубийства?
— Но пояс даже завязан не был — просто перекинут: один конец свободный болтается, а на другом петля.
Куда же вешать? Это было нечто вроде.., демонстрации.
— Демонстрации? А чего именно?
— Пока не знаю. Но в тот миг я это воспринял именно так.
— Этим вы хотите сказать, что мы имеем дело с психически больным человеком?
— Нет. Убийца прекрасно осознает то, что он творит, Этот человек не болен.
Но то, что он одержим, — для меня уже бесспорный факт, гражданин следователь.
Глава 34
РАЗОРВАННЫЙ ШАРФИК, АЛАЯ ПЕТЛЯ
— Все. Я сказал — все. Никаких эмоций. Никаких соплей. Ничего. Иначе будет только хуже. — Звонкая злая фраза. Ответом — молчание.
Вот уже час, как они находятся в своей комнате наверху. Кравченко сидит на подоконнике. Мещерский — на краешке кресла, прямой, точно аршин проглотивший, неподвижно уставившийся в пустоту.
Кравченко говорит, говорит. Мещерский якобы слушает, но различает одни только звуки — не слова. На часах без четверти три. Позади долгие часы допросов: сразу же после приезда опергруппы домочадцев Зверевой уже в который раз развели по разным комнатам и все долбили, долбили…
В доме снова полно народу: местные стражи порядка, прокуратура почти в полном составе, областное начальство, ждут кого-то из Питера, представители РУОНа, ФСБ (к чему, господи ты боже мой — но порядок есть порядок: больше народу — больше ума.
Наверное, может быть…).
Обрывки разговоров, слухи: ""…Дело принимает к производству Генеральная прокуратура.., ну, такая знаменитость, мировое имя..
