— А что вы сами намерены делать, Агахан, когда всему этому ужасу все же настанет конец?
— Буду искать работу.
— Значит, не останетесь здесь?
— Нет. Я работал у Марины Ивановны. Служил ей и ее семье. Ее нет, семьи — тоже нет, есть стая волков и шакалов. Больно это осознавать. Но все равно, эти три года, что я провел здесь, возле нее, — лучшие в моей жизни. Она была великой женщиной, Вадим. Без нее мир — пуст.
Тут Кравченко отчего-то вдруг вспомнилась некая интердевочка Алина из бара на городской площади, которую посещал этот парень.
А может, все дело в том, что секретарь втайне любил свою хозяйку? Ревновал ее, глушил свою тоску у проституток и в конце концов решился на…
Но он тут же усомнился в своей догадке.
— У вас о ней сложилось ложное представление. Я вас понимаю, Вадим, — продолжал Агахан тихо. — Но мы все забыли, что спальня женщины священна. Посторонние туда заходить не должны. А мы зашли. И увидели то, что видеть было нельзя. А кому от этого стало хуже? Только нам самим.
— Агахан, а у вас на родине.
., ну, я про женщин хочу спросить, — хмыкнул Кравченко. — Ваши женщины очень отличаются от наших?
— Я уехал из дома юнцом. Моя первая женщина была русской. Это была такая любовь."
"— Я не об этом. Хотя и об этом тоже…
— А, я понял. И отвечу так: если на Востоке женщина носит чадру, то это не только от избытка смирения. Некоторые прячут лицо, чтобы мир не обуглился от их огненных глаз.
— Красиво сказано, мда-а, вы прямо поэт, Файруз, и по-русски здорово говорите, и языков вон сколько знаете.
— Кравченко смотрел в черное окно: вот и еще одна ночь наступает. Новая ночь печали и страха.
— Сегодня мне звонили люди. У Марины Ивановны весь октябрь уже по дням расписан, — продолжил секретарь. — После этого отдыха запланированы поездки, встречи: Фестиваль альтернативной музыки, приглашение на празднование юбилея Монтсеррат Кабалье, переговоры с дирекцией оперного театра в Сан-Франциско. Мир постоянно ее — как это правильно сказать по-русски? — тормошил, да, тревожил.
Она была всеми востребована, вечно занята, вокруг нее всегда были люди. А теперь что я скажу им всем? Что она мертва и больше уже ничего не будет?
Неужели больше совсем ничего?
Он встал, подошел к стеллажу, выбрал среди компактов один и включил стерео.
Кравченко слушал. Звучала музыка и ее голос. Иранец прав: неужели действительно ничего не останется? Мертвое тело увезли, похоронят. Темные сплетни, подозрения и домыслы умрут в этих стенах, в этой семье.
