Затем покинул столовую и направился в музыкальный зал — долго разглядывал там фотографии Зверевой. Некоторые даже снимал со стен, подносил к окну, к свету. Над одним фото — Зверева была там молодой, в костюме Оберона из «Сна в летнюю ночь» — он даже как-то странно колдовал: то закрывал ладонью половину ее лица, то вновь открывал, затем ставил фотографию так, чтобы на нее падал свет под разными углами. Наконец он вернул фото на место — его что-то отвлекло: какой-то шум, доносившийся сверху.
Мещерский быстро взбежал по лестнице.
Шум слышался все сильнее: обрывки музыки — военные марши, рев толпы, грохот. Он распахнул дверь в комнату Шипова и…
Егор сидел на полу перед включенным на полную громкость телевизором. На экране шла видеозапись старой военной хроники: Бенито Муссолини выступал с балкона дворца на пьяцца Венеция в Риме. Шипов смотрел на дуче, когда вошел Мещерский — даже и ухом не повел.
— Что он говорит, Егор? — поинтересовался Мещерский — из уст Муссолини выскакивали резкие рубленые фразы, как щепки из-под топора дровосека.
Это был совсем иной итальянский, не тот певучий и сладкозвучный, на котором Зверева пела свои арии.
Шипов медленно обернулся, смерил непрошеного гостя взглядом. И в эту минуту он тоже показался Мещерскому совершенно иным — не тем побитым растерянным юнцом. Нет, теперь он словно состарился лет на десять, и в его взгляде уже не было ни растерянности, ни желания, ни страха — ничего. Только исступление и пустота.
— Он говорит, что каждый может стать богом.
Для этого надо только хотеть и верить. И принимать нужную форму.
— Лгать, что ли? Притворяться? — Мещерский поморщился: его тоже теперь тянуло к экрану. А там Муссолини в окружении чернорубашечников поднимался по ступеням летней виллы. Рядом с ним шла тоненькая юная женщина — невзрачная и изящная, как старинная кукла.
— Кларетта Петтачи, — Шипов облизнул сухие губы. — Смотри, смотри, какие они.
И Мещерский смотрел и на этого стареющего грузного мужчину на экране, на его волосатые руки, бритую голову, бульдожью челюсть, и на его юную любовницу — полуженщину-полуподростка, на эту чудовищную разницу в возрасте, которая их разделяла, на беснующуюся от восторга толпу, оттесненную от ступенек солдатами, на вскинутые вверх в приветствии римских цезарей руки и на этого застывшего на полу парня, исступленно впитывавшего в себя все это, и внезапно…
""Да он же искал своего кумира в ней! — осенила его догадка.
