Фамилию ее старуха помнила, и он ринулся в Малаховку узнавать, но медсестра давно уже умерла, в доме жили ее дальние родственники, которые ничего, естественно, не знали. А кирпичных дач, построенных в 50 — 60-е годы, в поселке оказалось несколько."
"Корсаков искал как настоящий сыщик: и в администрации района справлялся, и в городском архиве, и в нотариате. Искал бывшего владельца-инженера, искал дачу, построенную до 65-го года, и возможно, проданную впоследствии. В общем, после долгих мытарств он наконец эту дачу установил, узнал, что прежде принадлежала она действительно инженеру-гидростроителю.
В отделе кадров министерства справился о его паспортных данных, наведался по старому адресу, где жила в Москве семья Зверевых, узнал, что у инженера было двое детей — сын и дочь.
А потом.., когда он узнал, что дочь стала певицей, достаточно было пойти в Ленинку и взять книгу о Зверевой — их столько сейчас написано, там и биографии имеются, — чтобы узнать уже наверняка, кем была и кем стала его мать.
Я думаю, это было очень страшно, когда он узнал. Не ему было страшно, а вообще… Не приведи бог узнать такое о себе, о своей матери. Я когда думаю об этом, словно в какую-то яму бездонную заглядываю, — Мещерский хрипло кашлянул. — Это мне, постороннему человеку, так жутко все это осознавать. Каково же, представляю, было ему! Особенно если учесть, что он отлично помнил, каким именно эротическим фокусам они предавались вдвоем.
Вот он в разговоре со мной вспомнил миф об Эдипе, обозвав его «оперой». Думаю, тогда все для него связалось в единый узел — тот вечный вопрос: «За что мне?» — наконец-то получил ответ. Но какой! Страшный, очень страшный ответ. Как некогда царь из Фив шел по замкнутому кругу в поисках ответа на тот же самый вопрос, так и Корсаков — шел, шел и.., пришел. Уперся в глухую стену — в самого себя. Эдип ослепил себя, этот тоже вроде бы ослеп — только от ненависти.
От ненависти к НЕЙ, к МАТЕРИ, сначала бросившей его, а затем… Я думаю, что воспоминания о том, как именно он спал с этой женщиной, жгли его постоянно. Корсаков растравлял себя этими жгучими воспоминаниями и ненавидел мать все сильнее и сильнее — от гадливости, от омерзения к ней, к себе, к тому, что между ними было.
Но не только мать он возненавидел, но также и судьбу, сотворившую с ним все это. Судьбу, обратившую всю его жизнь в ад.
