Это Сидоров тут вопросы задавать намеревался. Ну и пусть. А мы с тобой, Серега, будем немы как рыбы.
— И как долго?
— То есть?
— Я спрашиваю: как долго немы?
Кравченко вздохнул:
— Наше дело теперь молчать, слушать, смотреть и делать выводы. Раз уж вляпались в такое дело по дури своей…
— Я не виноват, Вадя! Откуда же я знал, что все так обернется?
— Ты письмо помнишь?
— Что? — Мещерский начинал злиться.
— Ну письмо ее твоей бабуле восстановить мне сможешь дословно?
— Нет, шутишь, что ли? Нашел время.
— А в общих чертах?
— Ну смогу.
— На ночь расскажешь, — хмыкнул Кравченко. — Это будет первая сказочка нашей тысяча и одной ночи здесь.
— Мы могли бы уехать… Сегодня же, — Мещерский жалобно-вопросительно покосился на друга. — Если хочешь, мы могли бы… — Он покраснел: до каких же глубин малодушия приходится иногда опускаться под влиянием обстоятельств!
— А теперь я не хочу. — Кравченко положил руку ему на запястье, сжал. — Ну, выше нос. Нас все равно в ближайшие дни никто отсюда не отпустит. А тайно я никогда ни от кого покуда еще не бегал.
Еще подписку возьмут, с них станется — менты ж. Так что… А ты подумай пока, отвлекись.
— О чем — подумай?
— Я же сказал: о том письме.
Мещерский прислонился лбом к стеклу: Кравченко всегда был такой. Чем глупее и нелепее ситуация, тем глупее и парадоксальнее его высказывания и советы. А ведь воображает, что говорит нечто уместное и остроумное. Как мы все-таки заблуждаемся насчет своих умственных способностей! Как самонадеянно заблуждаемся.
Глава 5
БЕЗ СОПРАНО.
НОЧЬ
Этот вечер и ночь в доме, переполненном перепуганными плачущими людьми, где беспрерывно звонил телефон, а во всех комнатах кто-то кого-то допрашивал, заполнял какие-то бланки, просил подтвердить, прочесть, расписаться, рассказать о том, кто и когда видел убитого последним, — этот вечер и ночь острыми занозами засели в сердцах обоих приятелей. Однако впоследствии они старались не касаться этой темы.
Мещерский, тот вообще пытался забыть все. Все, кроме…
ЛИЦО МАРИНЫ ИВАНОВНЫ, когда Сидоров, приехавший на дачу вместе с той самой следовательшей-фермершей, прокурором района и начальником ОВД, сообщил ей о гибели мужа.
Лицо окаменело. Стало гипсовым слепком, покрытым трещинами-морщинами. Зверева медленно спустилась по ступенькам (когда ей сказали, что приехала милиция, она была наверху), прошла в музыкальный зал, осторожно, словно боясь разбить свое тело, опустила его на диван.
— Ради бога, кто-нибудь, растопите камин. Здесь холодно.
