На его глазах Левина окружили солдаты; он едва успел полоснуть по страховочному тросу ножом, чтобы немецкие солдаты не могли по нему подняться. Феликс упал под градом ударов. Юноша выкрикивал на немецком языке свою просьбу, но ввиду заикания немцы не могли разобрать его слова. Наконец немецкий офицер остановил избиение, наклонился к окровавленному Левину. Тот, видимо, снова смог повторить свой рассказ о том, что единственный выжил из всего отряда. Но то ли немецкий офицер был не в духе, то ли Феликс был неубедителен. Вдруг, как по взмаху руки, вокруг избитого пленника столпились эсэсовцы, которые, как воронье, кружили, поджидая, поджидая своего часа.
На черные волосы Феликса полилась вода из ведра, и тут же снова посыпался град ударов. Хотя теперь они были изощреннее и больнее: фашисты из отряда СС были обучены, куда бить, чтобы причинить сильную боль и при этом не убить человека, а заставить страдать. С Феликса стянули всю одежду, чтобы добавить к боли и моральные страдания от унижения. На глазах у сотни солдат, под их смех и одобрительное улюлюканье обнаженного беззащитного человека били то по ступням, то по почкам, то по ладоням.
От ударов лопалась кожа, расползались кровавые полосы. Через час тело Левина превратилось в огромную сплошную рану; он перестал, кажется, понимать, где находится. Пленный пытался несколько раз встать или уползти, но его тут же награждали новой серией страшных ударов. Стоило ему затихнуть, как один из эсэсовцев обливал тело ледяной водой и приводил пленного в чувство. Пытки продолжались несколько часов, и всё это время Глеб не отводил взгляда.
Каждый удар попадал ему прямо в душу, будто вместе с Феликсом избивали и мучили его. Разведчик не замечал, что шепчет вполголоса:
— Я отомщу за тебя! Не прощу ни одного удара!
Кошмар длился сутки, всю ночь и весь день Левина пытали и подвергали избиениям. Он уже почти не реагировал на удары — только вздрагивал в мучительных судорогах. Глеб возвращался к лагерю и снова видел мучения своих людей. Бледные лица, перекошенные от холода.
Он и сам с каждым часом терял силы, от голода кружилась голова, попеременно случались приступы то отчаяния, то злости, то тоски. Несколько раз он будто терял сознание, вдруг проваливался на несколько секунд в оцепенение и не видел ничего перед собой. Потом стряхивал ступор и снова заставлял себя двигаться — разговаривать с остальными членами отряда, осматривать раны, делать несколько глотков воды, чтобы заглушить ноющее, словно больной зуб, ощущение голода.
