Бродила, положив ладонь на живот. Мягкий, благодаря лекарствам, но ребенок с тех пор так и не пошевелился.
Андрей вышел из ванны минут через двадцать.
Он обмылся, но не смыл кровь полностью. На боку была свежая повязка, на белом бинте остались красные отпечатки.
— Лен, прости… Мне надо поспать, — пошатываясь, он скрылся в комнате.
Сел на постель, устало закрыв лицо руками, затем лег.
Я заглянула в ванную. Она выглядела, будто там кого-то убили: кровь на полу, на ванной, на стенках раковины.
Она доверху была забросана кусками бинтов — он пытался остановить кровотечение. На дне — деформированный кусочек металла. Пахло спиртом и скотобойней.
Я убрала мусор и вымыла все, чего он касался. Протерла спиртом инструменты и убрала в аптечку. Руки дрожали. Андрей не захотел отвечать, но я знала, куда он ходил и зачем. В этот раз получил отпор. Неожиданный. Он не признается, но его ранило в перестрелке. Судя по старой крови, ранило еще прошлой ночью, но домой он не пошел.
Перевязал себя кое-как и ходил с пулей. Боялся привести врагов за собой?
Я тяжело вздохнула и отнесла аптечку в комнату с запасами. Любопытство взяло вверх и я посмотрела, что еще есть в коробках. Еда, патроны, несколько бутылок с водой, деньги в пластиковых пакетах, медикаменты… Предусмотрительно.
Несмотря на три капсулы антибиотиков, ночью у него началась лихорадка.
Я спала чутко, и около пяти меня разбудили странные звуки. Послушав с минуту, как он стонет и мечется в постели, я пошла к нему.
— Андрей? — не включая свет, я присела на край кровати.
Он лежал на спине, весь в испарине. Стонал в забытье — время действия морфина закончилось. Я наклонилась и увидела, что глаза открыты. Мутные, застывшие — Андрей меня не узнавал.
Или вообще не понял, что не один в комнате.
— Андрей? — повторила я, положила ладонь на лоб — и чуть не обожглась.
Вдруг он перехватил запястье.
— Прохладная… Так приятно. Ты все-таки пришла…
У него был хриплый, неразборчивый шепот, но больше всего поразило, что он был полон страдания и нежности.
— Ты пришла ко мне… — он поцеловал горячими спекшимися губами ладонь. — Любимая… Ласточка моя… Дина. Ты пришла…
Я не посмела отнять руку, хотя слова, тепло и ласка предназначались другой. Даже в сердце укололо. Он бредит, но этот ночной бред такой искренний… Я смотрела на него, а по щеке внезапно скатилась слеза: таких чувств, как в его голосе, я не слышала.
