И я ведь понимаю, что в них совсем не соринка. Теперь я вижу, насколько он сейчас оголен и слаб..как никогда слаб. И это ломает меня.
С его губ срывается смех.
– Ты ни разу в жизни не говорила, что чувствуешь. Ни когда пришла ко мне в клуб трахаться, а потом сбежать хотела к Давиду. Ни тогда, во дворе у Глеба…– подходит в упор, наклоняется. – Скажи это, Ия, – шепчет у самых губ. – Хоть раз будь со мной откровенной.
Он хватает меня за скулы, слегка наклоняя голову набок."
"– Скажи: «Я трахалась с Оскаром, Лука», – цедит сквозь зубы.
– Скажи: «Лука, не люблю тебя и никогда не любила». И я, бл*ть, исчезну! Навсегда исчезну, если не нужен тебе!
А это запрещенный удар. Такой, что уже не встать.
– Я не трахалась с ним! Никогда! Он не был моим парнем! Эта свадьба – фикция! – выкрикиваю в лицо ему. Лука отстраняется. Смотрит на меня ошарашено. Я вижу облегчение в его глазах и шок…
А меня накрывает истерикой. Я такая жалкая. Стою, дрожу как лист на ветру, а по лицу слезы рекой. Вдруг чувствую себя такой маленькой и беззащитной, такой пустой.
У меня больше нет сил бороться или защищаться.
– Я люблю тебя. И всегда хотела быть только с тобой! Но я никогда не была достойной тебя… – голос гортанный, слова то и дело глотают спазмы.
Лука кривится. Делает шаг, обнимает меня. Просто берет и сгребает своими руками, прижимая к груди. А меня разрывает. Я просто не могу это остановить.
– Хватит, Ослик, хватит. – у самого голос надтреснутый. И эта его нежность еще больней делает. Слезы душат, я закашливаюсь и снова захожусь в новом спазме.
– Я с тобой.. с тобой… – качает в руках, так крепко к себе жмет, окутывая собой. И я наконец—то отпускаю себя. Страхи отпускаю и боль. Я позволяю себе выплеснуть все это черное и болючее прямо на него. Рубашку его в кулаках сжимаю и в грудь кричу. Как плохо мне без него было, как страшно. И как сильно он нужен был мне. А он молчит. Держит меня, позволяет быть слабой, забирает боль, все без остатка…
Я слышу, как громко бьется его сердце, и этот быстрый, громкий стук успокаивает меня.
Я прислушиваюсь к нему, к дыханию его рваному и истерика стихает. А потом он подхватывает меня на руки и несет в спальню.
– Давай, ложись сюда, Ослик, – осторожно опускает на подушку. Когда Лука отстраняется, я вижу, что все его лицо мокрое, в слезах. А я больше не плачу. Опустошенная и уставшая позволяю ему накрыть себя одеялом, позволяю ему лечь рядом и прижать меня к себе.
Его сильная, теплая ладонь бесконечно гладит меня, убаюкивая.
