Это был, кажется, меч, надежно упакованный в грубые ножны из мореного дуба, покрытого толстой кожей. По длинной рукояти бежала надпись: «иди и завоюй себе этот мир сам».
Глава 16
Тусклый меч лежал на столе, разделяя их с Пруденс, отчего казалось, что Рауль находится внутри рыцарского романа, а не в своих собственных покоях. Весело полыхал в камине огонь — Жан расстарался. Так и не тронутый пирог тихо черствел на блюде.
Опустошение накрывало с головой, и ничего больше не хотелось. Ни разговаривать, ни спорить, ни спать, ни есть, ни хотя бы двигаться.
И дело было не в том, что вместо таинственных сокровищ, которые спасли бы Флери от разорения, отыскалось лишь бесполезное оружие, а в том, что Пруденс объявила о своем отъезде.
— Мне больше нечего здесь делать, — объяснила она, тоже расстроенная и все еще сердитая. — Клад найден, а помолвку вы намерены разорвать.
— Так что же, — язвительно отозвался он, — мне жениться на вашей племяннице, чтобы остаться рядом с вами?
За что оказался награжден таким взглядом, что лучше бы пощечиной, честное слово.
С тех пор они оба молчали, устало таращась на огонь.
День выдался бесконечно долгим и трудным, и правильнее было бы идти спать, но ни один из них не шевелился.
— Я тоже вернусь в Арлан, — наконец проговорил Рауль, — и объяснюсь с Жозефиной.
— Что же вы ей скажете? — почти равнодушно спросила Маргарет.
— Что она слишком хороша для меня…
— Такие речи лишь подогревают неопытных девиц.
— Да все равно. Признаюсь, что делал ей предложение по расчету, а теперь мое положение несколько поправилось и я не столь остро нуждаюсь в богатой невесте.
— Это разрушит ее веру в себя и испортит вам репутацию. Впрочем, Пеппа станет умнее и осмотрительнее…
— Циничнее, — горько согласился он.
— Я надеюсь, ваш визит станет последним. Ни к чему продлевать это знакомство, — сухо произнесла она и наконец поднялась. — Прощайте, ваша светлость. Я уеду завтра же утром.
— Всего вам доброго, Пруденс.
***"
"Гитара, верная спутница всех любовных неудач Рауля, в эту ночь осталась забытой.
Он так устал, что не хотелось музицировать или слагать сонеты. Казалось, как только голова коснется подушки, он тут же заснет, однако не тут-то было. Часы сменяли друг друга, на востоке уже высоко поднялось неугомонное солнце, а он так и лежал с открытыми глазами, безразлично глядя на незашторенное окно.
Резкая отповедь, полученная на закате, не разбила его сердца, разумеется, нет.
