— Или еще каким-то образом выставить нас на посмешище…
— Не сегодня.
— Но братец, — сказала Соланж, — у Пруденс множество дел наверху.
— Подождут до завтра.
За столом воцарилась странная тишина. Кажется, он говорил с ними слишком грубо, и теперь сестры не знали, как себя вести с таким Раулем.
Тем лучше — у него не хватит сил на объяснения.
***
В экипаже Пруденс явно стало лучше, она повеселела, на щеки вернулся обычный румянец, а глаза заблестели.
— С вами все хорошо? Вы едва не рычали в столовой, — спросила она со спокойным интересом и без всякого осуждения.
Какая безмятежность!
А может, ему все послышалось? Ведь невозможно, чтобы она не понимала, какую новость на него обрушила! Или Пруденс уверилась в своей безграничной власти над ним? Решила, что может крутить влюбленным дураком, как ей заблагорассудится?
— Да вот нашло что-то, — процедил он и дернул жабо, безжалостно сминая нежную кисею, воздуха не хватало. — Вы никогда не думали о том, что любовь — довольно паршивая штука? От нее люди явно глупеют.
— Много лет, — ответила она без промедления. — Моя мать…
— Ушла за моряком, я помню. Расскажите мне побольше о себе, порой мне кажется, что я совершенно вас не знаю."
"— Но ведь мне нечего добавить, — удивилась она. — Я росла в деревушке на побережье, после смерти родителей продала нашу лачугу и перебралась в Пор-Луар…
— Пор-Луар? — быстро переспросил он. — В этот портовый город, полный соблазнов?
— Я много работала, и все соблазны проходили мимо, — Пруденс усмехнулась.
— Как вы помните, я занималась починкой кружев, сама их плести так и не научилась. Видите ли, у меня нет никакого воображения.
— Отчего же, моя милая Пруденс, — старательно подавляя яд в своем голосе, усмехнулся он, — сдается мне, с воображением у вас как раз все в порядке. И сколько лет вы прожили в Пор-Луаре?
— Семь. Потом со мной связался поверенный Бернаров, сообщив, что Пеппа осталась сиротой.
Так долго! За эти годы можно было с десяток раз выйти замуж и овдоветь, при должном упорстве.
Прекрасно понимая, что его расспросы лишь усугубляют мучения, Рауль резко отвернулся. Часть его — собственническая, грубая, темная сила — требовала вытряхнуть из Пруденс все ее тайны. Но он продолжал хранить ледяное молчание, снова и снова подавляя в себе приступы слепого бешенства. Сказывалась придворная выучка — в столице маски врастали в лица, а притворство становилось необходимостью в тонком искусстве выживания в клубке дворцовых интриг.
