Ведь очевидно, что ни Пеппа, ни Рауль не в состоянии держать свои дела в порядке, и Маргарет придется самой управлять шахтой, и торговаться с фабриками, и…
Тут она яростно фыркнула, придя в раздражение от самой себя. Маргарет Ортанс Пруденс, ты ведь только этим утром всерьез размышляла о том, не сунуть ли среди бутылок вина записку для герцога! Ты хотела посоветовать ему выдать запрет на этот брак и таким образом получить наставника для своей цветочницы, понятия не имеющей о хороших манерах. И только опасение, что эта записка затеряется или попадет в чужие руки, вызвав волну сплетен, остановило тебя.
Никаких метаний, велела себе Маргарет. Будь твердой и последовательной, иначе начнется полная неразбериха. Раз уж она решила, что Рауль Флери не подходит Пеппе, значит, он ей не подходит.
— Что же, — сказал он, остановившись на одну ступеньку ниже и глядя на нее с неизъяснимой грустью, — путь свободен. Готовы вернуться в склеп?
— Что с вами такое? — ответила она вопросом на вопрос. — Вы как будто потускнели, ваша светлость.
— Пустое, — отмахнулся он рассеянно. — Беспричинный приступ меланхолии, с кем не бывает.
— Со мной не бывает.
С такого ракурса — чуть сверху — было хорошо видно, какие у него длинные и густые ресницы, любая модница обзавидуется.
И эти ресницы почему-то вызывали тянущую боль у Маргарет в груди.
***
При свете дня склеп выглядел самым обычным, приземистым, длинным и очень старым зданием из серого камня, густо заросшим плющом. Рауль побродил вокруг него, задрав голову, и вдруг ловко вскарабкался по одревесневшим побегам на крышу.
— Чего-то это он? — недоуменно и недовольно спросил Бартелеми, изнывающий от желания побыстрее попасть в лабораторию.
Маргарет пожала плечами, не желая рассказывать про то, как лунный свет вдруг осветил эпитафию на надгробии Кристин.
Она все думала и думала об этой давно умершей женщине, чья короткая жизнь была подробно описана в дневниках сумасшедшего Анри. Он буквально помешался на своей прапрапрапрабабке, поскольку верил, что та приведет его к сокровищам.
Кропотливо выстраивал в путаную линию обрывки знаний о ней, выводил нестройные теории на основании посаженных в саду деревьев или гобеленов. Триста лет назад никто и не думал переводить пергамент на ведение хозяйственных книг, и это приводило жадного до любых подробностей Анри в бешенство. Он на полном серьезе верил, что его-то каракули потомки будут беречь и ценить, как фамильную ценность.
