The Мечты. О любви

Желание уничтожить его крепло все больше. Задеть побольнее. Если повезет — заставить страдать. И для этого необходимо… как там Акаева сказала? Найти болевые точки?

Что они для него? А он — что он для них? Для нее?

Она захотела получить развод. Ради Моджеевского? Ради Андрея? Скучно стало? И где среди всего этого Акаева, у которой с Богданом, по ее утверждению, все хорошо?

Единственный способ разворошить этот затихший улей — сунуть в него взрывчатку и поджечь фитиль. И сделать это как можно быстрее, пока никто его не опередил.

Яр достал из пиджака телефон, открыл галерею и несколько секунд смотрел на сохраненное фото Богдана и сына. Его сына. Моджеевского сына. Того самого Моджеевского, который собрался мотаться в столицу к Акаевой. И который требует, чтобы он, Ярославцев, отпустил Юлю. Нахрена ему именно Юля, когда столько баб вокруг?

Можно просто вкинуть снимок в пару желтоватых каналов, пусть распространят. Яр был уверен, что за пару часов он сработает настоящей бомбой с часовым механизмом.

У Богдана Моджеевского есть ребенок. Внебрачный ребенок. Неизвестно чей, к тому же.

Шумиху, которой Богдан всегда старательно избегал.

Проблемы с репутацией, которые прежде его не касались.

Маленький шажок к созданию одиозности вокруг его имени, что можно будет развить мелкими тычками перед большим.

Потом неминуемо всплывет Юлькино имя. Их родственные связи. И это станет неслабым таким плацдармом для дальнейшего укрепления его личной позиции обманутого женой и лучшим другом хорошего семьянина.

А этого все равно не избежать. Это все равно случится. Но в его руках возможность стартануть. Первым.

— Первая. Хорошая девочка. Хорошая. Умница, Первая.

Мягкая грива. Умные глаза. Изящная длинная шея, в которую Юля уткнулась лбом, поглаживая животное.

Раздавался лишь негромкий шелест воды и ее голос.

Да фырканье Первой и редкое «кра!» с деревьев, где притаились вороны. Вот такая весна, прозрачная, как кроны. Хмурый март.

Воскресенье она промаялась, дергаясь на каждый звонок телефона после ночи, когда Бодя не пришел ночевать. Но звонили не те люди. Совсем не те. Неспособные заставить ее забыть пульсирующее в ушах «эгоистка!»

В воскресенье она спорила с ним весь день, прокручивая сказанное и застывшее на губах непроизнесенным. Отвлечься даже не пыталась.