The Мечты. О любви

Чувствовал, как дрожат ее пальцы, горит тело, прижатое к его ногам, и с хриплыми вздохами упоенно проваливался во влажность ее рта раз за разом, приближая разрядку. Отступило воспоминание о ее солоноватом вкусе на его губах, из ноздрей ушел ее запах, который еще несколько мгновений назад он, словно хищник, снова чувствовал так близко от себя. Осталась лишь острая пульсация члена, обхваченного мягким кольцом Юлиных губ, и дразнящий кончик ее языка, порхающий по головке.

И она принимала его удовольствие, сглатывая горьковато-соленую жидкость и удовлетворенно наблюдая за тем, как он сжимает пальцами обивку дивана и постепенно вытягивается.

Принимала все, до последней капли, не вспоминая ни о прежних страхах, ни о немом вопросе — получится ли у нее. В ушах пульсировало почти синхронно с ним. И так же трепыхалось все внутри, пока она продолжала прижиматься к нему. И потом тоже, едва, прикрыв глаза, Юля медленно отстранилась, перевела вес с колен, сев удобнее, и откинула голову на его бедро, пряча свою горячку в блуждающей на губах томной улыбке. Ее губы пахнут им. Она вся пахнет им. Она наполнена им. Она — его. Глупость несусветная вся эта ее независимость. Все ее «сама».

Как никогда не признавала и того, что он — ее. Весь, без остатка. И его поступки были с оглядкой на то, чтобы ей было хорошо. Он всегда позволял ей делать все, что взбредало ей в голову. Даже если ни разу не дождался понимания или согласия.

И негромкого прерывистого шепота: «Бодя… Бодечка… Хороший мой…»

Потом, очень долго, когда она уже спала, а он еще лежал, глядя в потолок, этот же самый шепот продолжал звучать в его голове, отделяя навсегда их маленькое, короткое прошлое от настоящего, в котором Бодю и Юльку уже не отлепить друг от друга.

Проснулась она одна. Отлепленная.

На узком диване, на котором было так хорошо засыпать вдвоем, а одной, оказывается, неуютно и мало места не то что развалиться морской звездой, но даже и расправить все свои ежиные колючки. Из прикрытых штор солнечные лучи не проникали, и Юля подумала, что еще очень рано.

Но как полагается жаворонкам, обратно улечься на подушку не позволяла религия.

Странно. Она и забыла давно, что жаворонок в своем вечно беспокойном и лишенном распорядка образе жизни. А здесь, на даче, вспомнилось. Было хорошо. Плохо только, что одна. О недавнем присутствии Богдана говорил лишь запах, исходивший от подушки — так пахнул его парфюм, который, смешавшись с ее запахом, теперь чуточку щекотал ноздри.