The Мечты. О любви

Имени Ющенко. Украинского советского психиатра. Одного из основателей биохимического направления психиатрии и что-то там еще про симпатические узлы животных и человека.

— Знаешь. Забыла просто. Это начальник моей службы безопасности.

— И какого черта он… — начала было Юлька и внезапно замолчала, оборвав себя на полуслове. Так и замерла с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами смотрела на Моджеевского, ощущая совершенно нереальную пустоту в голове. Смотрела на него — и не верила. Ушам не верила. Ничему уже не верила.

И самое страшное — ему не верила. Не мог же он на самом деле…

О том, что что-то не так, как ни странно, первым догадался Роман. Прокашлялся, нарушив в очередной раз повисшую тишину, и спросил Женю:

— Там еще ужинать не пора? Что Лена?

— Да у нее давно все готово. Это у нас тут… Трафальгарская битва.

А Богдан, глядя Юле прямо в лицо, проговорил:

— Такого черта, что я велел. Давно велел.

— Ясно, — Юля опустила голову, растерла глаза ладонью, а когда снова посмотрела на Богдана, то почти безмятежно улыбалась.

И даже вполне спокойно проговаривала слова, которые нужно было сказать: — На ужин я не остаюсь, простите. Я… нам с Андрюшей домой надо. Слишком многообразным был вечер.

— Значит, сейчас поедем, — кивнул Богдан.

— Сбегаете, — глядя на них, добродушно усмехнулся Андрей Никитич.

— Сами довели, — вздохнула следом Женя.

— Ничего подобного, — отрезала Юлька, улыбнувшись еще шире. — Мы в состоянии себя довести, не прибегая к чужой помощи. И поверьте, куда качественнее вашего.

Верно, Богдан?

— Да мы вообще талантливые, — подтвердил тот.

— Можно и так сказать, — неожиданно устало согласилась она. И добавила: — Я за Андреем. Извините.

И с этими словами исчезла из эфира, будто бы единственное, чего она хотела, — это как можно скорее стереть себя с глаз окружающих членов семьи. После всего этого унижения ей мало что еще оставалось. Больше она уже почти ничего не говорила. Прощание с отцом вышло на редкость неловким. То, что папа оставался здесь, с «правильными» родственниками, просто ужинать, сейчас представлялось ей скорее поблажкой, возможностью перевести дыхание, чем определяло для Юли его близость с Моджеевскими-старшими в противовес сегодняшнему «избиению младенца».

Но об этом она действительно не думала. Не до того.

В голове шумело и сквозь этот шум пробивалось другое. Ни моря, ни воздуха. Ни воспоминаний, пусть Богдан и считал их слишком маленькими и незначительными. Ей было плохо.