The Мечты. О любви

Почти как в тот день, когда он впервые выбил почву у нее из-под ног, наговорив о Женьке столько гадостей, что она еще долго приходила в себя. Ему это на редкость удавалось — лишать ее точки соприкосновения с землей и возможности опираться. Либо падать, либо в небо. Но в небо страшно, а падать — больно.

Только вот с завидной регулярностью именно этим она и занималась последние десять лет.

Когда они оказались в машине, она все еще молчала, и только Андрюша что-то весело щебетал, разряжая обстановку в салоне, пока не заснул, как был — пристегнутый в автокресле.

Пришлось выносить его прямо вместе с его троном, чтобы занести в квартиру. Все так же. Молча.

Потом у нее едва слушались пальцы, когда она осторожно отстегивала ремни. И еще хуже слушались, когда аккуратно освобождала сына от верхней одежды под тяжелым взглядом Богдана. Этот взгляд снова лишал ее воздуха и не давал подняться. Каждый раз, когда ей начинало казаться, что без него она не может дышать, оказывалось, что именно он причина того, что она задыхается.

Удивительно для человека, который никакого реального зла ей не сделал. Они оба были слишком сложными. Слишком напоминавшими оригами из бумаги. Но не те, которые всякий человек делал в школе на уроке труда, а те, которые имеют отношение к искусству. А они не в музее, чтобы соседствовать в одном зале. Они не совпадают. Ни единым углом, ни единым бумажным сгибом.

И от этого было настолько больно, что, в конце концов, не совладав с очередным шнурком на Андрюшиной куртке, Юлька тихо всхлипнула и расплакалась, уткнувшись лицом в его маленькую ножку.

Наклонившись к ним, Богдан аккуратно развязал не поддавшийся Юле узелок. Сел на пол рядом с ней и негромко проговорил:

— Ты прости меня, надо было послать их к черту и никуда не ездить.

Она быстро подняла глаза и затихла почти с той же безнадежностью, с которой только что рыдала.

— Не извиняйся, — хрипло сказала Юля. — Ты хотел поехать. И поставить меня в то положение, из которого я могу выйти только с тобой.

— Ты говоришь чепуху, — устало возразил Бодя. — Они же никогда раньше не вмешивались. Я и подумать не мог… Скучно им, что ли…

— Подумать не мог, что из меня сделают козла отпущения? И потому подлил масла в огонь, вынудив перед всеми отвечать на вопросы, на которые я не готова была ответить?

— Никто не делал из тебя никакого козла, — он коснулся рукой ее ладони, обхватывая своими пальцами. — Юльк, ты все воспринимаешь слишком преувеличенно.