— Впрочем, до старости еще надо дожить…»
Сдержанно он пожелал отцу спокойной ночи и удалился в свою комнату. Она выходила окнами в сад, белевший в ночи своим пышным цветением. Здесь прошли его детство и юность. Когда-то комната казалась большой, до подоконника можно было достать, только поднявшись на цыпочки. Теперь она словно усохла, сделалась уже и ниже. Голова немного не доставала до потолка. В кровати со старомодными медными набалдашниками, где мог спать даже поперек постели, сейчас он едва поместился.
Одна стена была занята полками с книгами и учебниками, на другой багровел ковер с вытканной схваткой крестоносцев с янычарами. На нем булавкой были пристегнуты боксерские перчатки, первые, в каких он вышел на ринг. В простенках между окнами висели фотографии в рамках из мореного дуба. Приличный немецкий мальчик в Альпах с рюкзаком и лыжами. Мальчик с ранцем на фоне гимназии. Юноша спортивного типа. А вот он на ринге с Максом Шмеллингом. «Как же рано ты ушел от меня…» Фотографию, присланную из училища, мать увеличила по заказу в ателье.
На Маркусе была та же фуражка с высокой тульей и черным инженерным околышем, какую он носил сейчас, только на погонах еще не серебрились капитанские кубики.
Но среди этих фотографий не было той, на которую он не мог смотреть равнодушно. Пришлось ее снять и спрятать. На ней была изображена Эмма в коротенькой юбочке-шотландке, блузке в полоску и белых туфлях-лодочках. В руках она держала ракетку и с каким-то озорным вызовом смотрела в объектив.
Это была первая любовь. И первая потеря. Эмма училась в женской гимназии двумя классами старше. Ее мать умерла в инфляцию. Отец был биологом, придерживался свободных взглядов. Свободолюбие передалось и дочери. Она ненавидела восторженных юнцов-нацистиков. Маркуса хотела тоже воспитать по-своему. С ней он становился совсем другим: добрым и нежным. Но когда ее не было рядом, его захватывало другое — ринг, грохот барабанов и яркость знамен.
Хмель юношеской стадности оглушал, горячил кровь. Эмму арестовала тайная полиция. Вскоре и ее отец пропал. Опустевшую квартиру занял какой-то нацистский функционер.
После Эммы у Маркуса никого не было. Потрясение оказалось настолько сильным, что он вообще стал избегать женщин. Да и другие наступали времена. Народ ждал от фюрера чуда, и каждый искал лазейку, чтобы выжить и преуспеть. Ожидание удачи захватило и Маркуса, когда он был молод.
