Неожиданно в животе и в легких появилось чувство, будто все внутренности поплыли кверху, с каждой секундой это чувство усиливалось. Тоннель уходил под землю. Теперь езда на вагонетках походила на американские горки, дух перехватывало, а в голове возникли шокирующие выводы: «Они углубляют тюрьму, строят вниз».
Кирпичную кладку сменила земля, появились деревянные конструкции, подпирающие своды и укрепляющие стены. На этих огромных брусьях висели керосиновые лампы, от которых света было не намного больше, чем от свечей на торте.
Мы погружались в настоящую темную пещеру. Так как за все время ни одной буровой машины на глаза не попадалось, то с полной уверенностью можно было сделать вывод, что кирки, лопаты и ломы в руках моих «коллег» сделали всю эту работу.
«И это в двадцать первом веке», – молча заметил я про себя.
Наконец тоннель выровнялся, и дорога стала прямой. Слева и справа в стенах прорубались новые тоннели, коридоры, формировались новые проемы будущих камер.
«Твою мать, да она бесконечна».
Я заметил сотни заключенных, трудящихся в поте лица (если так можно сказать про тех, кто не потеет). Мне стало дурно, но я не успел предаться меланхолии, так как наша «машина» свернула под резким углом и снова начала подниматься кверху, вжимая мое тело в жесткую металлическую спинку.
Мы вернулись на прежний уровень, где свет отсутствовал полностью, и скоро состав начал сбавлять свой бодрый темп. Издавая противный скрип, колеса рывками цеплялись за рельсы, наверняка раскаляя их докрасна.
Состав остановился, а царившая вокруг тишина быстро поглотила эхо механических звуков. Мы молча сидели в кромешной темноте, пригвожденные поручнями к сиденьям. Казалось, я слышал стук собственного сердца, которое в последнее время гоняло кровь по телу как сумасшедшее. Если бы я не знал, что рядом со мной кто-то есть, то подумал бы, что нахожусь здесь в абсолютном одиночестве. Наконец спереди в потолок ударил луч света, затем он переместился с полотка на пол, потом на стену, а после развернулся и начал падать на лица заключенных, подсвечивая их.
Стоял собачий холод, из-за которого зуб на зуб не попадал. Все тело пробирала дрожь, я старался дышать исключительно ртом, выпуская тонкие струйки воздуха. Но, кажется, это было еще не все; мои щеки – они горели, как зимой на морозе. И если румянец еще не проступил, то скоро наверняка окрасит мои щеки в бледно-розовый цвет.
