Тление

«Нас» ответила она, или подумала, или как это еще описать. В отличие от моей львицы, которая неистово жаждала самца, способного защитить нас от других львов, моя гиена не нуждалась в защитнике. Самки гиен крупнее самцов. Им не нужен кто-то большой, чтобы защитить их — они прекрасно справляются с этим самостоятельно.

Геофф рухнул на колени.

— Кейн, заканчивай — подал голос Кастер.

— Ты призовешь его зверя, — добавил Итан.

— Мне плевать, выйдет его зверь или нет.

Я посмотрела в глаза своей гиене. Клянусь, она мне улыбалась.

— Моя гиена тебе никогда не ответит, Кейн, никогда, — он был слаб, слишком слаб, чтобы стать частью нашего клана. В дикой природе мы бы погнали его прочь или вообще убили бы.

— Насрать мне на твою внутреннюю суку.

Да, убить его — отличный вариант.

Сперва я не поняла, о чем это он, а затем моя гиена принюхалась к воздуху. Мне показалось, что она выискивает своих сородичей, но она «смотрела» в сторону Жан-Клода.

— Ты ощущаешь гиен, как ощущаешь льва и золотого тигра, — догадалась я.

— Ты позвал золотого тигра, и вот я здесь, — вмешался Дев.

— Он зовет гиену, я это чувствую, — сказал Кейн.

— У меня глаза разбегаются, — признался Жан-Клод.

Я уставилась на него.

— Ты все еще чуешь гиену.

— Выбор еще не сделан, — ответил он.

— Нет, — вновь вмешался Дев. — Сейчас мой черед.

Кастер опустился на колени рядом с Геоффом, повторяя ему, чтобы тот, мать его, держал себя в руках и не смел перекидываться. Сила возросла на ступеньку выше, когда Кастер поднял на меня свои гиеньи глаза на человеческом лице.

— Хватит, — сказал Ричард, и его сила заполнила воздух вокруг, как солнечные лучи, осветившие лес — теплая и гостеприимная. Я понимала, что он пытается успокоить бурление энергий в коридоре, но теплой весенней прогулки по лесу было недостаточно, чтобы дать отпор Кейну и силе Ашера.

Сила Ричарда угасла, и теперь все, что ощущалось в коридоре — это гиены. Геофф рухнул лицом в пол, кожа у него на спине пошла волнами и начала трескаться. Кастер упал на четвереньки рядом с ним. Его голос был так напряжен, что каждый слог давался ему с трудом, будто он сражался сам с собой за возможность говорить по-человечески:

— Не-мо-гу-сдер-жать-се-бя.