Папа с мамой не учили?
Квартирка и впрямь была слишком тесна для его могучего тела, но он приноровился, привык. Втянув живот, старательно огибая углы, он протиснулся назад в комнату, кое-как сгреб с ковра стекло и мусор. Когда он вернулся, избавившись от совка и веника, девочка, скинув сапожки, в пальто и шапке стояла у окна и смотрела в темноту, смешно потирая ступню о ступню, — на черных колготках виднелась дырочка на пятке. Там, за окном, долгой россыпью горели фонари, желтели кругами среди белого снега улиц.
Михаил Иванович и сам подолгу смотрел на них вечерами...
— Что ты там увидала?
— Фонари... — восторженным шепотом сказала она. — Люблю фонари, особенно желтые. Когда я была маленькая и ждала маму с работы, то забиралась на кухне на стол и смотрела на фонари...
— Ну-ну... — проговорил Тыбинь как можно небрежнее. — Как тебя зовут?
— Рита...
— Раздевайся, Рита. Есть хочешь?
— А что у тебя?
— Ну... яйца, колбаса...
— А бананов нет?
— Извини, нет, — буркнул Старый, изумляясь нахалке.
— А водки нет?
— Перебьешься насухую! Вот белье, стели себе на диване. Хочешь есть — приходи на кухню, не хочешь — спать ложись. Все! Нет, еще: руками тут ничего не лапать, поняла! Я вас, шалав малолетних, знаю как облупленных! Утром все проверю — и карманы, и сумочку! Поняла?! Ну, блин, Морзик, подставил...
Насупившись, он затопал на кухню, по пути запер входную дверь, а ключ положил в карман. Она окликнула его.
— Эй! А тебя как зовут?
— Дядя Миша. Чего еще?!
— Телевизор включить можно?
— Включай.
.. только тихо. Час ночи уже.
Обиженный, он переоделся в ванной, чертыхаясь от тесноты и неудобства, и ужинал в одиночестве. Присутствие девочки в комнате ощущалось через стену, озадачивало. Ишь, фонари она любит...
У Тыбиня никогда не было детей. Он чувствовал себя непривычно и странно. Что-то было не так. Сбросив домашнюю расслабленность, оперуполномоченный сдвинул брови и подпер маленькими ручками тяжелый подбородок. Он не боялся кражи: тайничок со всем необходимым был умело оборудован в филенчатой кухонной двери.
И все же...
Стало слышно, как в комнате раздалась негромкая музыка — это заработал телевизор.
— Надо же, фифа! — хмыкнул Михаил Иванович, гоня прочь оперскую подозрительность, — Бананы ей подавай!
В близком черном окне он видел свое лицо — старое, тяжелое, властное. Сочетание детского нахальства и непривычного тонкого понимания казалось ему симпатичным, однако...
