Он оказался странным, однако исчерпывающим.
Джеремайе не нужны были доказательства. Он просто понимал: всё, что сказал Чичо — правда. Словно было ему в новоорлеанском баре откровение свыше… или снизу, как знать. Но уж точно — откровение. Мама Бриджит. Барон Самди. Необязательно им поклоняться. Джеремайя и не думал начинать.
Но не верить в них — глупо. Ещё глупее — не верить им.
Джеремайя изо всех сил застучал во входную дверь. Потом дернул на себя — не заперто.
— Будь ты проклят, Смит! Едва в тебя пулю не всадил!
Уильям Дадли сидел в кресле за перевёрнутым дубовым столом.
— Вам это не впервой. Я все знаю, сэр! — слово «сэр» Джеремайя буквально выплюнул, как оскорбление. — Бог вам судья, раз уж земное правосудие оказалось продажным. Но Элис за ваши грехи платить не должна! Джим Джонс будет преследовать вас вечно, пока не заплатить за своё преступление.
Джеремайя на миг осёкся. Всё-таки потребовалось чуть набраться смелости.
— …значит, дочь вы больше не увидите! Я смогу её защитить! Я…
Глубокий вдох. Скажи это, будь мужчиной. Не разочаровывай Маму Бриджит.
Джеремайя ждал чего угодно — даже выстрела, но только не смеха. Злого, громогласного смеха. Юноша захотел отвесить наглецу пощечину: преступник смеет потешаться над его чувствами?
Но Дадли смеялся совсем над другим.
— А у тебя есть стержень, Смит. Настоящий англосаксонский протестант: суровый, как Ветхий Завет.
Джеремайю вопрос поставил в тупик. «Давно, до твоего рождения…» — кажется, так сказал Чичо?
— Не сказал. А какая разница?!
— Большая, Смит. То был год одна тысяч семьсот девяностый от Рождества Христова.
— Ты слышал. Одна тысяча. Семьсот. Девяностый.
Джеремайя достаточно хорошо считал в уме. Семьдесят шесть лет назад, получается?..
— Всё так, парень. Этот поганый ирландец попал на каторгу по злой воле Дадли. Ричарда Дадли, моего деда. Неправый суд велел заковать Джима Джонса в кандалы за двадцать лет до моего рождения.
Смит не знал, что сказать. Не знал даже, что думать. Тем временем Дадли продолжал.
