Только вернись

Одних телефонных переговоров мало, нужны улики…

Когда все уходят, торопливо подхожу к окну и распахиваю створки. Вдыхаю свежий воздух, стремясь надышаться им впрок и успокоиться, но получаю обратный эффект – горло сжимает спазм, глаза щиплют от слез. Я бессильно опускаюсь на пол, закрываю лицо ладонями и плачу… Кажется, проходит целая вечность… Я выплескиваю боль и разъедающую сердце вину. Спохватываюсь, взглянув на часы, и принимаюсь за уборку.

Стираю кровь Татьяны с пола и мебели, а ее – из своих мыслей… Я заставлю себя ее забыть.

Не думать и не жалеть ее. Не искать встреч с ее мамой или лечащим врачом. Я даже на заседание суда не приду – отправлю туда Свирепого. Работа в моих руках спорится. Мою полы и сантехнику, проветриваю комнаты. То и дело поглядываю на экран смартфона, ожидая звонка Ломова. Но он не звонит… Наверное, допрашивает Татьяну? Или бегает по городу в поисках Пупкова и Федоровского? Ничего, я подожду… Я слишком долго ждала счастья.

– Вот и все. Везде чистота и порядок, – произношу, оглядывая дом.

За окном шевелятся тени. Крепко зажмуриваюсь, пытаясь изгнать видение, но оно не исчезает. За воротами кто-то есть. Включаю свет во дворе и прилипаю к окну в прихожей, наблюдая, как ручка калитки опускается, а потом… А потом в проеме вырастает Глеб. Похудевший, уставший, но такой счастливый… Он еще не видит никого, но уже улыбается. Небрежно придерживает рюкзак, висящий на плече и торопливо шагает по тропинке к дому.

Бегу со всех ног и открываю двери, едва не столкнувшись с Вяземским нос к носу.

– Глеб, я… Господи, как ты здесь оказался? Ломов пообещал, что предупредит меня, когда можно…

– Я приехал на дежурной машине, Ломов подсобил.

Тараторю, маскируя за словами подступившее волнение. Обнимаю его, зарываюсь пальцами в волосы, вдыхаю родной запах, который не сумела вытравить тюрьма и… молчу. Слова сейчас не нужны. Они неспособны вместить все то, что я чувствую. В горле разливается несмываемая вязкая горечь, слезы щиплют глаза и лицо, а руки… Они хаотично трогают и гладят Глеба, помогая поверить, что он настоящий.

И он здесь, со мной…

Слова рассыпаются в горле, раня как битое стекло… Хотя нет, это не они ранят, а сожаление, вина.

– Глеб, прости меня… Прости, если сможешь.

– Кара, милая, за что я должен тебя простить? Ломов рассказал, что ты мужественно изображала согласие с Таней. Или ты вправду подумала, что я…

– Нет! Ни секунды не сомневалась, но из-за страха перед ней решила подыграть.