Только вернись

Плачет, обещая приехать в скором будущем, и убегает, оставляя нас одних. Я стою в очереди на регистрацию, мысленно прощаясь с прошлой жизнью. Мечтаю о грядущих переменах и слышу… Нет, этого быть точно не может – Глеб не собирался нас провожать, мы все сказали друг другу ночью.

– Каролина! – ревет он, подходя ближе.

– Господи, Глеб, что-то случилось?

– Какого черта ты скрыла от меня дочь?

– А ты… Почему ты… – захлебываюсь словами. – Глеб, я улетаю. Регистрация скоро заканчивается, да и…

– Вот запрет на выезд, Кара, – он гневно сощуривает глаза и протягивает документ.

 – Я не даю согласие на вывоз моей дочери из страны. Вы никуда не летите, Кара.

– А где доказательства, что это твоя дочь? Она… Милана только моя, потому что ты вышвырнул меня, как котенка и женился на Ане Фоминой! – захлебываюсь слезами. – Никуда я не поеду, я хочу улететь от тебя подальше. Ненавижу…

– Это взаимно, Каролина. После всего, что ты сделала, но я… Бери ребенка, мы едем домой. Это мое последнее слово.

Убежден, секунда, проведенная в муках, кажется вечностью… А прожитый в страданиях день, годом… Именно так я сейчас ощущаю жизнь… Почти осязаемо чувствую, как бегут проклятые секунды, приближая день ее отъезда.

Каролина как наркотик – разъедает душу воспоминаниями и дарит наслаждение. Улыбается, манит, влечет, как свет маяка, но стоит приблизиться – обжигает смертоносным огнем… А я не хочу лезть в ее душу. Требовать объяснений и расспрашивать, как она все эти годы жила. Думал, что не хочу… Поначалу мне казалось, что исполнения нашего договора будет достаточно. Признаюсь честно, Кара превзошла себя – она ни разу не пожаловалась и не попросила «отгул». Послушно приходила все эти дни в мою спальню, сбрасывала с плеч тонкий кружевной пеньюар или позволяла мне нетерпеливо его содрать, открывая взору тяжелые налитые груди, нежные тонкие плечи, подрагивающий животик… Ммм… Сжимаю зубы так, что хрустит челюсть. Мне будет тяжело без нее обходиться, без моей Леры – девчонки, у которой я был первым. Кого изучал с маниакальным постоянством, трогая, лаская и целуя каждую ее клеточку… Я любил ее… Хотел подарить наслаждение и нежность, отдавал ей всего себя без остатка, боясь облажаться или сделать больно… А сейчас с той же маниакальной страстью я хочу избавиться от наваждения. Мы не сможем быть вместе. Никогда. Пожалуй, твердое решение, принятое с таким трудом, облегчает муки. Становится легче дышать и… жить… Я даже нахожу в себе силы сухо с ней попрощаться и пожелать «всего наилучшего».