Томминокеры

Грим почти стерся, и взгляду открылась ее настоящая кожа. Столь неестественную прозрачность не объяснить никакой из земных хворей.

– Ты не ответила. Я сделал тебе больно?

– Нет. Разве что самую малость. – Она улыбнулась своей прежней фирменной улыбкой, в которой сквозил живой задор, и по щеке ее стекла слеза. – Оно того стоило. Самое лучшее мы приберегли напоследок. Остатки сладки, Гард.

Он нежно ее поцеловал. Теперь и губы ее казались другими. Это были губы новой и улучшенной Роберты Андерсон.

– Остатки-середки.

– Видок у меня еще тот, я знаю, – проронила она. – Усталость и вся эта штукатурка. Ты верно подметил: переутомилась я, слетели шестеренки.

Черта с два, подумал Гарденер, старательно прикрывая мысли белым шумом, чтобы Бобби их не услышала. У него это получалось почти рефлекторно, вошло в привычку.

– Знаешь, меня лечили, хм, радикальными способами. Масса побочных эффектов: с кожей проблемы, волосы выпали. Но ты не думай, все отрастет заново.

– Ну да, – пробормотал Гарденер, а сам подумал: «Эх, Бобби, ты всегда была никудышной врушкой». – Но я очень рад, что ты пришла в себя. Может, тебе пару деньков передохнуть? Поваляться, побездельничать.

– Ну уж нет, – проронила Бобби. – Последний рывок, мы почти у цели. Мы же начали это, ты и я…

– Нет, – перебил Гарденер. – Это ты начала, когда споткнулась о чертову железяку в прямом смысле слова. Когда Питер был жив. Помнишь?

При упоминании о собаке в глазах Бобби промелькнула боль, но она тут же справилась с собой.

– Ты быстро примчался на подмогу. Можно сказать, жизнь мне спас. Без тебя я бы не справилась. Так что раз начали вместе – давай вместе и закончим. Там до люка футов двадцать – двадцать пять осталось, не больше.

Гарденер понимал, что она права, но признавать этого не хотел. Какая-то игла засела в сердце, и чувствовал он себя паршиво, как никогда.

– Ну как скажешь. Смотри, ловлю тебя на слове.

– Мы с тобой пуд соли съели, так что нам последняя ложка, а?

Он задумчиво посмотрел на Бобби, в который раз отметив про себя, как беззвучны стали леса без птичьих трелей.

Мертвая тишина. Так, скорее всего, и будет, если взорвется очередной реактор этих жадных прусаков. У людей-то мозгов хватит вовремя сняться с насиженных мест, если их, конечно, сочтут нужным предупредить. А вот кто прикажет сове с дятлом убраться из зоны поражения? И алой танагре не запретишь смотреть на ядерный гриб.