Особенно на глазах у татуированной девицы из Кайен, которая со своими тридцатью подопечными явно справилась гораздо лучше и ждала теперь, когда Ася уберет два последних препятствия и освободит дорогу. Ее-то три ряда, конечно, стояли ровненько, как лошади перед стартом, и рвануть вперед им не давала только ее поднятая вверх ладонь. И смотрела она на Асю, как на идиотку. Жалкую бесполезную дуру, которая ничего не может без папочки. И папа наверняка бежал уже с другой стороны; даже не оборачиваясь, она знала, что он вот-вот будет здесь, неискренне похвалит ее и отправит назад, в Тойоту, к ледяному Терпилиному затылку.
Ася показала ей средний палец, прошла вдоль опустевшего ряда к Газели, стараясь держать спину прямо, а подбородок высоко, и постучала в окно.
— Эй! — сказала она громко. — Эй! — и приготовилась стукнуть еще раз.
Но не успела, потому что в это самое мгновение шторка из фольги на водительском окошке нетерпеливо поднялась, как будто люди в кабине только и ждали повода, чтобы выглянуть наконец наружу, просто пока она не постучала, никак не могли его отыскать.
Но вместо таджикского мальчика за рулем оказался худой темноволосый человек с кровавой ссадиной на щеке, и по этой ссадине она его и узнала, точнее поняла — кто он, даже раньше, чем увидела след от наручников у него на запястье.
— Это кто у нас тут? — спросил он ласково. — Ты потерялась?
— Вам машину надо передвинуть, — сказала Ася и отступила еще на шаг. — Чуть-чуть отъехать назад.
Человек с разбитой щекой склонил голову набок и улыбнулся.
— Прости, я не понял, — сказал он.
В душной серебряной темноте у него за спиной Ася разглядела наконец и юного водителя Газели, и сердитого таксиста из Рено. Оба молча смотрели на нее, не шевелясь, одинаково маленькие и напряженные, и, в отличие от улыбчивого пассажира, были точно совсем ей не рады, но почему-то очень важно было, что они тоже здесь, рядом, и худой человек в кабине не один.
— Назад, — сказала Ася. — Немножко. Чтобы места впереди было побольше.