На него не обращали внимания, он был невидимка, пожилой темнолицый мигрант, который отбился от стада, или сбежал от сволочи-бригадира, или просто решил размять ноги и заодно поглазеть по сторонам. До тех пор пока он не нарушал эту границу и не заговаривал с ними, его как будто не было вовсе. А вот потом все менялось, и, хотя каждый раз складывалось по-новому и не похоже, он уже научился угадывать, в какую сторону повернется разговор, в первые несколько секунд. Сразу, как только произносил свою первую реплику и его наконец замечали.
— Ты мусульманин, брат?
— Что, простите? — спросил водитель Ниссана, красивый седой кавказец с золотым кольцом на мизинце, и раздраженно поморщился, как будто его никогда еще о таком не спрашивали.
— Ты мусульманин, брат? — повторил таксист спокойно. По крайней мере, вводную эту реплику, честную и простую, придумал не русский. Он выбрал ее сам, и она ни разу пока не подвела его, даже если поначалу некоторые реагировали вот так — с досадой или смущенно. И перед тем как ответить, оглядывались по сторонам.
Кавказец тоже оглянулся и бросил короткий взгляд через плечо. За спиной у него сидела полная блондинка лет сорока, обнимая за плечи двух сонных девочек-подростков, и смотрела на гостя неприязненно и тревожно.
— Я не понял, — сказал кавказец хмурясь. — Вам что нужно?
— Мусульмане должны помогать друг другу, — ответил таксист и снова умолк. Нарочно, потому что после этих слов тоже была уместна пауза; это были важные слова, слишком важные для того, чтобы смешивать их с остальными.
Блондинка нервно шевельнулась и приготовилась говорить, но муж остановил ее жестом. Лицо его немного расслабилось.
— А, вот в чем дело, — сказал он и потянулся к карману пиджака. Видимо, за бумажником.
Андижонец не обиделся. За последний час у него было два с лишним десятка таких разговоров, и ни один, как ни странно, не показался ему унизительным. Может быть, потому что все они рано или поздно заканчивались одинаково. Впервые за долгое время он все делал правильно и знал точно зачем. Нужно было просто объяснить.