Насколько хватало глаз, тоннель перед ним был пустой — желтые лампы, мусор, три линии дорожной разметки, сходившихся в месте, где бетонная труба загибалась влево, и ни одной машины, кроме его собственной зеленой Шкоды. Одинокой и пыльной, как будто она простояла так две недели. И ему показалось внезапно, что, может быть, так и есть. И там, за поворотом, тоже ничего нет — только разметка, мусор и тишина, и во всем тоннеле остался только он, последний живой человек наедине с четырьмя безымянными мертвецами.
Ему остро вдруг захотелось крикнуть что-нибудь глупое, детское — например: эй! Тут есть кто-нибудь? Или просто вскочить, пробежать триста метров до поворота и убедиться, что они всё еще там, машины и люди, увидеть их хоть на секунду. Но даже на это решимости у него не хватало. Из-за того же придуманного невидимого судьи он не осмелился позволить себе даже панику и просто сидел с колотящимся сердцем, дышал ртом и думал: все нормально. Нормально.
Часы показывают два с четвертью, а значит, сейчас середина дня, и совсем недавно все еще были здесь, хлопали дверцы, кричали регулировщики и сердитая женщина в кроксах ругала его за упрямство и требовала отдать ей ключи от Шкоды. Доктор помнил этот разговор и свою уверенность в том, что она вернется, чтобы проверить его и мальчика, и снова будет ворчать и ругаться; и раз она до сих пор не приходила, прошло часа полтора, не больше, он ведь не спал. Конечно не спал, не мог же он заснуть.
Или мог? Время возле решетки как-то странно искривлялось, это доктор заметил еще прошлой ночью, и если он все же заснул, господи, если в какой-то момент он, отравленный зловонием и одиночеством, все-таки отключился, тогда сейчас опять ночь, начало третьего, и поэтому так тихо. И никто не придет.
Шестеро строителей из синего микроавтобуса, которые накануне опоздали на поезд, в начале тоннеля еще не были ни разу, так как пропустили большую часть событий, случившихся после закрытия ворот.
Вернувшись к себе, они долго сначала подсчитывали убыток от пропавших билетов и ссорились с бригадиром, а придя наконец к непростому соглашению (потому что ехать поездом нужно было всего четверым, а заработок был общий), все остальное время проспали в салоне безмятежно и крепко, как поступил бы всякий, чья безрадостная многомесячная вахта закончена, до дома далеко и делать больше особенно нечего.
