Сууууука тупааая, вопил сзади голос, который больше нельзя было выключить, говнооо будешь жрать, все говно жрать будете, суууки, однако испугал он в основном бригадира, а женщина из Майбаха в лопнувших брюках его не слышала. Она попробовала шевельнуть пальцами ног и не почувствовала ничего — ни пальцев, ни ног, ни холодного пола. Ей показалось, что она висит в воздухе и, если б не девочка, взлетела бы к потолку, и это было очень сейчас правильно — взлететь. Как она открывается, снова спросила девочка, а женщина из Майбаха правда же знала почему-то, куда нажимать, и ей легко было нажать, не жалко.
Рука послушалась, хоть и выглядела как чужая — бурая, в пятнах и трещинах, как если б с нее слезала краска, или нет — кожа, прямо вместе с мясом, часами на тугом ремешке и грязным рукавом пиджака. Все это лишнее вот-вот должно было отвалиться, и тогда взлететь стало бы еще легче. И конечно, для этого нужно было сначала открыть дверь, как она сама не догадалась.
— Да нету его там, — сказал лейтенант и прикрыл рот ладонью. Даже в сотне метров от разбитого Фольксвагена запах стоял такой, что у него появился вкус. Этот запах висел в воздухе, как газ над болотом, его можно было резать на куски — жирный, густой, страшный запах мертвого мяса. Цементная пыль и гарь от закоротившей проводки давно уже в нем утонули, и лейтенант остро жалел, что не курит. Что согласился идти за горбоносым стариком к решетке и что вообще — согласился.
— Надо везде посмотреть, — сердито ответил горбоносый. Запах как будто совсем его не мучил, и даже шагал он быстрее молодого старлея, хоть и сильно хромал. — Начнем с этого конца и пойдем обратно. Он может быть где угодно. Его не все знают в лицо, он может опять притвориться, понимаете?
Старлей понимал. Про человека с ласковой улыбкой он вообще понимал теперь гораздо больше, чем ему хотелось, просто не выпало еще момента про это рассказать — никому, и тем более горбоносому старику.
— Пойдемте, дорогой мой, пойдемте, мало времени, — как раз говорил тот, прибавляя шагу. Да совсем ему, что ли, не пахнет, удивился старлей, которому время, наоборот, больше было не нужно и спешить стало незачем.