— Нет, дорогой мой, отдыхать нам с вами нельзя, — и сердито, горячо заговорил дальше про то, что такие люди опаснее всего, даже если сами не стреляют, и что их не мучает совесть, потому что совести у них нет, понимаете, ни стыда, ни морали, ни жалости, и что надо их останавливать, вот именно их, любым способом, их первыми, и тогда все остальные сразу остановятся сами. Или что-то в таком же роде, причем добрых пятнадцать уже минут.
А лейтенант шел следом и не мог взять в толк, отчего этот старый горбоносый человек, у которого хрустят колени, рассажена щека и две мелких дочки вообще-то, не остался сидеть со своими дочками, а рвется кого-то там останавливать.
Но какой-то он был, черт знает, симпатичный и понравился лейтенанту с самого начала, прямо сразу там у Майбаха, непонятно почему. И еще случилась у него, похоже, какая-то беда — не как у всех, а другая, хуже.
А вот все остальные люди, кстати, лейтенанту совсем не нравились. С каждым рядом их становилось все больше и вели они себя паскудней некуда, так что даже неловко было перед горбоносым. Хотя почему неловко, лейтенант понимал не очень, как вообще ничего не понимал про себя весь этот последний час.
Понимаете, у них отняли надежду, говорил горбоносый профессор, так бывает, им просто страшно, и потом говорил еще, что страх всех делает слабыми, дорогой мой, ну что тут поделать, страху трудно сопротивляться, это самое трудное — сопротивляться страху, и опять забывал проверять свою сторону, оборачивался и цеплялся за чужие зеркала.
И как раз на его стороне им попалась совсем паскудная машина. Про которую лейтенант не понял сначала, насколько она паскудная, — лупоглазый Ниссан Джук, синенький и девчачий. Ну играла там громко в Ниссане музыка и тарахтел двигатель, потому что наплевали на все и врубили кондиционер.