Опять ждать, это что вообще значит, кто сказал? Пропустите, тут дети, Лёва, Лёвочка, дай мне руку! Объяснит мне кто-нибудь, я не понимаю... Ну куда вы с ребенком, там еще не открыли! ...Душно, господи, не толкайтесь... Кто сказал, я вас спрашиваю! Лёва, Лёвочка!..
Выражения «дежавю» бригадир не слышал ни разу, но все это с ним уже было, и тоска навалилась сильнее. Голоса прибывали и множились. Он сунул Патриоту в руки фонарь, взял от стены ружье и пошел им навстречу.
— Ну чего, — опять сказал Патриот и махнул голубым фонарем. Нос у него был разбит, глаза начали заплывать.
Митя тоже посмотрел в темную узкую трубу с кабелями по стенам, как до этого бригадир, а потом на Сашу.
— Ты моих там найди, — сказал ей Патриот. — И всех наших. Приведешь их?
— Конечно, — сказала Саша. Она очень была красивая, очень.
— Только точно, — сказал Патриот.
— Почему нельзя! Кто сказал, что нельзя! — закричала снаружи какая-то женщина, не в голубом, а другая.
— Надо предупредить, чтоб детей пустили, — сказала Саша. — Дети тут посидят, детям можно.
Дед, конечно, не сдался, хоть ни разу еще Валера таким потрясенным его не видел, перепуганным даже, — а не сдался, не таков был дед. Капельницу из вены он выдернул, рукав раскатал обратно, ботинки даже надел, вышел на середину и сказал прямо целую речь — хорошую, громкую, не ругался при этом, не топал, а наоборот, обращался к грязным чужим мужикам ласково, как отец.
Однако в одном углу как раз спорили, кому оставаться, а кому возвращаться назад и сколько есть времени, а в другом три каких-то хмыря обдирали с двухъярусных коек целлофан. У аптекарши с ее доктором в этот самый момент затеялся тоже какой-то скандал — в общем, и народу-то вроде было немного, а шум стоял как на рынке, и деда как будто никто не слушал, словно он и правда был телевизор.