И тогда Валера снял с шефа ботинки, укрыл одеялом, поправил подушку и сел рядом, пораженный мыслью, что старик, может быть, не очнется, и мысль ему в голову не поместилась. Он погладил сухую желтую руку и сказал — вы чего это придумали, а, Илья Андреич, вы давайте-ка не придумывайте, — и представил, что вокруг больница, пищат приборы и вот-вот уже кто-то придет обязательно, в белом халате, а ему велят посидеть в коридоре.
— Флешки не было у него? — спросили рядом.
Он не понял вопроса, оглянулся и обрадовался даже белобрысой суке, хоть она все такая же была полуголая, жуткая, потому что никого тут Валера больше не знал и что делать ему теперь, не знал тоже.
— Не показывал он тебе?
Саквояж она весь перерыла, он валялся пустой на полу. По рассыпанным таблеткам и носовым платкам все ходили ногами, а футляр для очков раздавили, как если бы дед уже умер.
— Надо сейчас идти, — раздался тонкий девчачий голос. — Мы пойдем же? Давайте пойдем!
Баба выпрямилась, оглянулась, и лицо у нее обмякло.
— Да, — сказала она. — Подожди, дай мне секунду буквально.
И девчонка сразу же закивала, заулыбалась и потом обняла почему-то не бабу, а Валеру. Прямо вместе со стулом обхватила руками.
Инженершу из Тойоты, которая шла ему навстречу в сторону госпиталя, лейтенант не заметил.
По сторонам лейтенант не смотрел и под ноги тоже, но особенно лейтенант не смотрел на свои руки и даже пальцы расставил, чтоб не возникло опять между ними ощущения живой человеческой кожи, которая прямо под этими самыми пальцами превратилась в кожу неживую.