Он возвращался туда, где все началось, к полицейской машине, красному кабриолету и голой девушке с земляничными волосами, которую так и представлял себе — голой, горячей, на белом сиденье, хотя руками этими девушку трогать было, конечно, уже нельзя. И ничего ими трогать было нельзя. Он просто шел обратно, хотя и не знал теперь для чего. Но места, куда вернуться, другого у лейтенанта не было, и больше нигде ему быть не хотелось.
А женщина из Тойоты не узнала его тем более.
Она торопилась и побежала бы, если б могла, и лица казались ей все одинаково посторонними. Ее уже раз попытались остановить чужие какие-то люди с размытыми лицами, и спрашивали — там выход вроде нашли, он где там, не знаете? Она молча вырвалась и ускорила шаг. Толпа возле двери в сервисный коридор уже стала вдвое больше и с каждой минутой росла. И с каждой минутой в толпе росло нетерпение. Его она чувствовала спиной, даже на расстоянии — оно раздувалось, как шар с непрочными стенками, полный воды, а на пути у этого нетерпения стояли три очень усталых проходчика и мальчик в олимпийской куртке.
Бежать ей поэтому хотелось назад, а вовсе не в госпиталь. Сейчас она ненавидела госпиталь — за то, что он так далеко. За то, что идет туда почему-то одна, в темноте, и все равно не может бежать — ни в какую сторону, даже если бы передумала. Ей надо было беречь силы.
В какой-то момент (очень скоро) она потеряла счет времени.
Вокруг стало гулко и тихо, стояли пустые машины, и не было никого, ни единого человека, а фары нигде не горели, и женщине из Тойоты вдруг показалось, что госпиталя нет. Что, может, она давно его пропустила — конечно, конечно, она его пропустила, а может, он давно уже снялся с места, как все остальные, неважно — его просто нет. Ее накрыло внезапное одинокое чувство, какое бывает, когда заплываешь в ночную черную воду и больше не видишь огней, не знаешь, где берег.
Какое бывает в мучительных снах, когда тебе нужно попасть непременно куда-то — отходит последний поезд, взлетает ракета, вот-вот разрушится мост — и все уже там, а ты опоздала, отстала, причем еще до того, как вышла, тебе ни за что не успеть.
Сантехник Зотов с дробью в позвоночнике был жив и, кажется, спал, как и человек с простреленным боком, и вообще за последний час никто больше не умер.
