Вы едете с дачи и, значит, обратно, скорее всего, ничего не везете. Допустим, у вас была одна или даже две бутылки, и одну вы наверняка уже выпили ночью. А может, и обе, — продолжила она, сверяясь с блокнотом, — потому что в машине вас... двое. Но даже если вторая бутылка еще не закончилась, как вы думаете, на сколько вам ее хватит?
— А вы? — продолжила большая женщина, выбирая следующего адресата, румяную патриотову жену. — Предположим, просто предположим, что нас освободят не сегодня, а, например, завтра.
Мама-Патриот нахмурилась и оглянулась на мужа.
— Ой-ой, — тихо сказала Саша. — Кажется, у нас сейчас начнется коммунизм.
— Да пускай хоть что-то уже начнется, — так же тихо ответил Митя, которому до смерти надоело и стоячее это собрание, и толкучка, и особенно — женщина-завуч с ее блокнотом. — Главное, чтоб закончилось поскорее. И вообще, что плохого-то в коммунизме?
— Дурак ты, Митька, — прошептала Саша и взяла его за руку, и он сразу забыл обо всем, потому что впервые за долгое время она назвала его Митька и прикоснулась сама, привычно, как раньше.
Женщина-Мерседес резко повернула голову и прищурилась, как будто расслышала шепот и теперь искала источник, и Митя отчетливо понял вдруг, что этого допустить нельзя, качнулся вперед, и загородил жену, и сделал пустое лицо. И рассердился на себя только после, когда неприятная баба в костюме отвернулась.
— Нам всем придется сейчас чем-то пожертвовать, — звучно сказала женщина-Мерседес.
Повисла неловкая пауза. Подходить никто не спешил, а дачница в шортах, напротив, даже отступила на шаг и скрестила на груди свои зеленые руки.
Я все испортил, подумал доктор, я опять все испортил.
— Послушайте, — начал он, — все лекарства сдавать не нужно, правда, это неудачная идея, я только...
— Ну разумеется, не нужно, — перебили его, и на опустевший пятачок у полицейского Форда шагнула низенькая круглолицая женщина с царапиной на щеке.