Товарищ "Чума" (СИ)

— Ты говори, да не заговаривайся, хлопчик! — теперь уже натурально возмутилась Глафира Митрофановна. — Отрезала я ему, видите ли, чего-то там? В другом месте тебе отрезать надо было!

— Но-но-но, давайте лучше обойдемся без этих пошлых намёков! — не переставая кипеть «праведным гневом», продолжал отыгрывать я свою роль. — Признаю, перебрал! Вы мне, всё-таки, жизнь подарили… Могу вас теперь второй мамой называть…

— Ты тоже это… не ёрничай, давай! — наконец сменила гнев на милость Глафира Митрофановна. Я видел, что ей приятно моё признание.

— Значит, не помнишь ничего? — переспросила она меня. — Ни кто ты, ни откуда?

— Да, с этим поосторожнее будь, — подтвердила мамаша мои догадки. — Все с Ним и Его церковью связанное, избегать старайся. От этого конечно, не помрёшь, но незабываемые впечатления гарантированы.

— Ок, принял, — качнул я головой.

— Вот, опять, — обратила внимание Глафира Митрофановна. — Что за «ок»? В Советском Союзе никто так не говорит.

Ох, ты ж! Опять прокол. Язык мой — враг мой. Нужно собраться, иначе пойдут по одному месту все мои планы.

Я ведь тут, натурально, как свой среди чужих и чужой среди своих. Пришелец, одним словом.

— В полном размере произносится о кей, — пояснил я. — Сокращённо обозначается Ok, O точка k точка. Это американское общеупотребительное выражение, ставшее международным, означающее согласие: «ладно», «да», «всё в порядке», «хорошо» или «правильно».

Мамашка опять зависла, пытливо вглядываясь в моё непроницаемое лицо:

— А ты еще и языкам учён? Do you speak english?

— Дую-дую, и по-английски, и по-немецки, и по-французски, и еще незнамо по-каковски — амнезия больше вспомнить не даёт, — решил я немного приоткрыть свои лингвистические возможности.

— А откуда я всё это знаю… — Я «виновато» развёл руками, типа, я не я, и лошадь не моя!

— Даже так? — реально прифигела тёщенька. — Да кто же ты такой, паря? — уже в который раз задалась она этим вопросом.

— Бабуля ваша, пусть земля ей будет пухом, меня Чумой обозвала, — решил я ещё немного подрихтовать свою легенду.

А всяческие ненужные подробности нашего с ней общения я тихонько опущу.

— Что? Чумой? — Мамаша даже со стула привстала.

— Ага! — кивнул я в подтверждения. — Сказала, что моя белая лошадь тихо ходит, и всадник на рыжей кобыле меня на этот раз обскакал. — А вот это уже чистая правда, чуть не слово в слово слова старой ведьмы передал.

— Чума на белом скакуне, Война на рыжем, Голод на черном и Смерть на бледном… — глухо произнесла Глафира Митрофановна.