«Религия – опиум для народа», – скрипнув кожаными сапогами бодро выкрикнул уполномоченный из Олунца, но Аня заприметила, что его усы испуганно дрогнули.
Тут уж народу пришлось не до школы – надо не о букварях думать, а о том, что на зуб зимой положить да на иззябшее тело натянуть. Во время гражданской войны и того больше – всю учёбу из головы ветром выдуло: то рекрутчина, то продразвёрстка, то ещё какая напасть."
"Нынче во вновь открытых классах учить ребятишек взялась разбитная Маруся – комсомолка, сама читавшая через пень-колоду.
– Тебе, Анютка, учиться ни к чему. Грамотную девку замуж никто не возьмёт. К тому же красотой ты не вышла: волосья как пакля, нос картошкой, щёки без кровиночки, ровно мукой присыпаны, – говорила Ане баба Катя – беззубая ссохшаяся старушка, пожелтевшим лицом напоминающая полусгнившее полено.
В ответ Аня всегда отмалчивалась, потому что знала: её замуж и так никто не возьмёт. Кому нужна приблудная сиротинка, из милости живущая в самой бедной избе?
Где она родилась и когда, Аня не знала.
Баба Катя рассказывала, что десять лет назад, осенью, её мать попросилась к ней на ночлег, да и померла, оставив после себя золотушную трёхлетнюю девчонку.
– Ить на улицу тебя не вышвырнешь, – разводя руками, часто ударялась в воспоминания баба Катя, – вот староста и попросил за тебя, чтоб не брать грех на душу. А на твой прокорм всем миром пообещали мне после урожая по мешку зерна отсыпать да нарезать меру холстины. Несколько лет помощь и правду давали, а вдова Сысоя Маркеловича от себя ещё бутыль льняного масла добавляла да горшочек мёда.
А после этой проклятой революции людям самим бы прокормиться. Вон, гляди, полсела от голода на погост снесли, из-за того что комиссары все амбары дочиста вымели, да и сейчас, того и гляди, за остатками придут. А у нас и так неурожай. У самих давно маковой росинки во рту не было.
От слов про маковую росинку Аня чувствовала, как ей хочется есть. Накануне вечером они с бабой сварили последнюю горстку зерна, вытряся её из опустевшего полотняного мешочка, туго набитого после лета, кинули в похлёбку щепоть сушёных грибов – и то ради великого праздника – Прощёного воскресенья.
– Завтра начинается Великий пост, – обречённо сказала баба Катя, – чую, Пасху мне уже не встречать.
Оголодавшая баба Катя выглядела такой несчастной и заморенной, что Аня решилась на отчаянный поступок.
«Пойду к Дикому Барину. Кинусь в ноги, спрошу работы. Авось сжалится, не даст помереть», – надумала она.
