Три женских страха

Мужчина уселся на табуретку и погладил меня по забинтованной голове:

– Ну, как ты, Кнопка?

Голос… какой же знакомый голос… Внезапно в голове яркой вспышкой промелькнула сценка. Я маленькая, мне лет семь. Я болею – горло забинтовано, но почему, я не помню. Входит этот мужчина, только он моложе, без такого живота, как сейчас.

– Ну что, Кнопка, мороженого поедим?

Мне нельзя мороженого – почему, не знаю, но помню, что нельзя. Говорю об этом мужчине, и он смеется:

– Все предусмотрено, Кнопка!

Он уходит и вскоре возвращается с двумя стаканами, в которых что-то белое и воткнуты соломинки.

Протягивает один стакан мне, второй оставляет себе. Я пробую, тяну через соломинку – это же мороженое, просто совсем растаявшее, но от этого не менее вкусное. А на блюдце – четыре влажные прямоугольные вафли, которыми обкладывают «Советский» пломбир. И мы едим их, пачкая руки и смеясь, и я отдаю одну из своих вафель ему – он их любит, я знаю…

Я перевожу взгляд на сидящего сейчас рядом со мной мужчину и неуверенно утверждаю-спрашиваю:

– Узнала, – радуется он, и я вижу, как черные глаза влажнеют от слез.

 – Узнала, Пигалица… Теперь все хорошо будет, поправишься, все путем.

Он наклоняется и целует меня в щеку, и я цепляюсь здоровой левой рукой за его шею, втягиваю запах одеколона – такой родной и напоминающий о детстве.

– Папа, папа, – бормочу я, как будто пробую слово на вкус.

Я оживляюсь, начинаю расспрашивать, но он не хочет разговаривать и объяснять, почему я здесь. Он спрашивает, почему я выгнала мужа.

– Кнопка, муж это твой – муж, понимаешь?

– Как ты мог отдать меня за это чудовище? Ты меня не любишь больше?

– Сашка, да что ты! Что значит – «отдал»? Ты сама вышла за него, сама настояла. Ты ж его любишь как дурная! – изумленно произносит отец.

Я морщу лоб, напрягаю память – нет, ничего. Никаких воспоминаний. Совсем ничего.

– Да? Странно, не помню.

– Если бы не он – тебя бы не было уже. – Отец опирается подбородком о набалдашник трости и печально смотрит на меня. – Это он вас нашел на лодочной станции – тебя и Семена, брата твоего.

– Что мы делали там?

– Да бес вас знает! – с досадой выговаривает отец и машет рукой. – Только Акела вовремя успел – Семка не дышал уже, а ты… Ты только глаза открывала и молчала, все лицо кровью залито, а в голове – пуля.

В мозгу опять вспышка – холод, снег, окрашенный красным и истоптанный так, как будто стадо коров прошло. Лежит мужчина, на груди – огромная рана. Я делаю ему укол, он перестает хрипеть.