Три женских страха

Мне очень нравилась неторопливая вязь этих выражений, мягкие звуки и выражение лица, с которым Саша произносил их. Не знаю, кому как, а мне необходимо восхищаться любимым человеком, находить в нем что-то такое, чего нет больше ни в ком. Муж давал мне такую возможность. Да и к чему слова – делами он доказывал свою любовь чаще и сильнее.

– Аленька, когда Слава приедет, будь добра, посиди в спальне, хорошо?

Я моментально вскипела – так вот к чему он запел о любви!

– Аля, прошу тебя сделать так, как я сказал, – тихо, но твердо повторил муж, и я потеряла желание спорить и ссориться.

Он поставил меня на пол и снова поцеловал. Меня не обманула эта нежность. Хорошо же – не хочешь по-доброму, значит, зайду с другой стороны и все равно узнаю, что ты задумал.

Славкин «Мерседес» ввалился во двор ровно в шесть вечера. Уже начало темнеть, охранник включил фонари, и двор освещался ярко, как арена цирка на параде-алле. Славка вышел из машины, покачиваясь. Ничего себе, совсем обнаглел – за руль пьяный, да в такую даль через два поста! Не иначе стодолларовую бумажку в права вкладывает, чтоб сразу и без алкотестера…

Я быстро поменяла место дислокации и перебежала в комнату, где жил доктор Фо – как раз водитель увез его в город за какими-то травами.

Там я припала ухом к розетке и замерла, боясь шевелиться. Слышался сперва только голос Саши, потом хлопнула дверь, и тут же ручка замка в комнате Фо задвигалась. Я зажала рот ладонью, чтобы сдержать приступ смеха – Акела неплохо знал мою привычку подслушивать, однако не учел, что я давно уже не попадаюсь на мелочах вроде незапертой двери.

Мне пришлось ждать довольно долго – видимо, там, внизу, мой муж либо пытался вразумить моего братца, либо уже откачивал его после обморока, связанного с известием о том, что вызвала его не я, а папа.

Но вот наконец заскрипела лестница – вес Славки приближался к ста шестидесяти килограммам. Значит, идут. Я снова метнулась к розетке, но – о, черт! – папина кровать стояла у противоположной стены, а слабый голос не доносился до меня.

От досады я готова была расплакаться. До моего уха доносилось только невнятное бормотание Славки и ровный, но очень уж тихий голос Акелы – ни слова невозможно разобрать. О чем можно говорить так долго?! И не станет ли папе хуже – ведь Фо нет дома, а я не врач, я анатом. Серьезно, с живыми людьми всегда столько проблем, а то, с чем имею дело я, это уже не люди, даже не оболочка – просто отпрепарированный материал, и отношусь я к этому абсолютно спокойно.