Тридцатая застава

Устроив Ирину Кривошлык товароведом в военторг корпуса, он ежедневно искал интимных встреч с нею. «Война есть война. Пусть о ней думают полководцы. А о моих личных интересах никто, кроме меня, не позаботится». Укрывшись за таким софизмом, он не чувствовал угрызения совести.

А учительница оказалась какой-то странной. «Либо наивна до тупости, либо слишком хитра и просто водит меня за нос». О том, что она может иметь какое-либо отношение к вражеской разведке, никаких подозрений не возникало, и он часто делился с нею своими мыслями о фронтовых событиях, сообщал важные новости из штабной жизни.

Стусь нервничал, упрекал свою случайную знакомую в неблагодарности, черствости.

— Ты, Ирочка, совсем засушила свое сердце на учительской работе и ничего не хочешь замечать, — говорил Стусь своей знакомой после обеда в столовой. Он с первого дня перешел на покровительственное «ты», и девушка не возражала, но упорно «выкала» покровителю.

— Ой, что вы! Разве учителю можно без сердца? Это у вас, военных, нет сердца… Конечно, такая уж у вас профессия.

— Но мы просто убиваем врагов, — Стусь сказал это таким тоном, словно ежедневно только тем и занимался, что наповал бил противника, — а ты, дорогая, мучаешь друзей…

— Я? Вот не ожидала. И много уже этих замученных? — улыбнулась она.

— Вот один перед тобой… — И он понес ту привычную любовную чепуху, на которой уже натренировался за многие годы.

— Я вас понимаю, — притворно вздохнула Грета, — но мы так мало знаем друг о друге… Вот когда кончится война… Ведь это очень серьезно, нельзя сразу решать…

— Когда кончится! Да знаешь ли ты, что делается сейчас? Кстати, чтоб не забыть, приготовься.

— Отходим? Куда? — испуганно выдохнула учительница. глядя на полковника расширенными глазами.

— Туда, — кивнул Стусь на восток. — Ольховое, Збручск и, очевидно, дальше… Как видишь, все осложняется, и нам надо держаться ближе друг к другу…

— Все это так страшно. Я подумаю…

На ее лице застыл такой неподдельный испуг, такая растерянность, что Стусю стало жаль девушку.

— О чем думать, милая Ирися? Разве ты не видишь…

Она вполуха слушала любовный бред полковника, а мыслями была за Днестром — в Ольховом, которое они облюбовали с Геллером в прошлом году. Дальше в ее воображении вставали Киев, Москва, Ленинград… И в то же время память фиксировала необходимые войскам фюрера сведения, которые выболтал полковник.