Тридцатая застава

Не исключено, что противник будет забрасывать в тыл не только разведчиков, но и крупные подразделения, даже танки, чтобы захватить промышленные объекты. Вместе со специально созданной группой войск фронта надо перекрыть все пути к Кривому Рогу, Никополю, Запорожью. В крайнем случае — взрывать шахты, рудники, уничтожать оборудование.

Нелегко было слушать бойцам такое. Для многих из них эти шахты, рудники, заводы были не просто промышленными объектами — с ними связаны лучшие воспоминания юности.

А многих еще угнетала неизвестность о судьбе санчасти, где остались близкие, раненые друзья.

Удалось ли им выскочить из «котла»?

Не знали они, что медпункт полка одним из последних прошел тот коридор, который удерживали пограничники. Два дня двигались на восток по разбитым дорогам в надежде встретить санитарный поезд, чтобы сдать хотя бы тяжелораненых. Но вместо поезда видели разбитые, дымящиеся станции, полустанки…

А надо всем зловеще гудело небо, по степи дымились скирды прошлогодней соломы, созревший урожай втоптан в землю…

Ванда все время шла за подводой, не выпуская руки бредившего в лихорадке мужа.

Иногда в изнеможении падала… Однажды схватила руку Вани и задрожала. Глотнула воздух, готовясь закричать, и не смогла: спазмы славили горло…

Похоронили Недолю около небольшой степной станции. Здесь сдали раненых на прибывший, наконец, санитарный поезд и расположились на отдых в ближайшем селении, поджидая свой полк.

Странно притихшая, почерневшая Ванда с рассветом вставала и шла к могиле.

Садилась, охватывала тонкими руками острые коленки и, положив на них подбородок, что-то шептала…

Когда приходили к ней Марина, Варвара или Юлия, пытаясь увести с собой, она замолкала и прятала от них глаза. И только вечером сама, словно тень, возвращалась в домик, где они остановились втроем с Варварой и Мариной, и молча ложилась рядом с ними на застеленную плащ-палаткой солому.

На третий день Марина пошла следом за Вандой. Пришли, сели молча на привычном месте, задумались.

— Ох, Ванда, — начала Марина после недолгого молчания. — Я вот тоже так, когда Алешеньку… — она не сдержалась, голос как-то вдруг оборвался, губы задрожали, но пересилила волнение и тихо продолжала — Тоже думала, что и жить уже незачем…

Она долго рассказывала, вспоминая жизнь на границе, и не замечала, как медленно скатывались по щекам слезы. В словах не было ни утешения, ни советов, ни жалоб. По себе знала, что утешения не помогут, а жаловаться не на кого.