Трио неизвестности

 – До этого занимался респираторами… Ну и так, по мелочи, разное…

Только сейчас ведьма заметила висящий на спинке стула респиратор – большой, мощный, не чета тем, которые выдал экипажу Бабарский, а на лице алхимика – следы от него. Мерса проследил взгляд ведьмы и улыбнулся:

– Надену, когда вновь займусь смесью, а тебе придётся выйти.

– Ядовитые испарения?

– Понятно… – Аурелия посмотрела на мощную вытяжку, вдохнула и тихо сказала: – Я ненадолго. Я хотела… хотела увидеть тебя и задать один вопрос.

– Увидеть… – Мерса закусил губу.

Помолчал, не в силах справиться с охватившими его чувствами, и так же негромко поинтересовался: – О чём ты хотела спросить?

– Возможно, тебе покажется это очень глупым, но я… но мне почему-то хочется знать, кто был наверху во время боя: ты или Энди?

Несколько мгновений алхимик смотрел на смущённую ведьму, а затем ответил:

– Это абсолютно не важно.

– Правда? – Она внимательно смотрела ему в глаза.

– Да, правда, – подтвердил Мерса, не отводя взгляд. – Ни я, ни Энди больше не испытываем ни колебаний, ни сомнений.

Алхимика перестал волновать тот факт, что каждый запуск ракеты означает чью-то смерть.

– Ты изменился, – ещё тише произнесла Аурелия.

Мерса вновь потёр глаза, вздохнул, собираясь с мыслями, а затем ответил:

– Ты мало меня знаешь, Аурелия, поэтому не поняла сути изменений. Мне повезло вырасти на мирной планете, не знающей войн и беспорядков. Мне даже драться не приходилось, и я всегда бежал от насилия, считая его пережитком прошлого в наш просвещённый цивилизованный век.

Потом я узнал, что просвещение и цивилизованность не панацея, войны, бунты, беспорядки – они могут случиться когда угодно и где угодно… Точнее, там, где их раздувают, а власти не могут или не хотят гасить огонь. Я видел потоки крови на улицах городов, которые ещё вчера были мирными и сонными. Я видел, как искусно стравливают людей друг с другом. Я видел, понимал происходящее, но оставался вне насилия. Потом я придумал страшное оружие, но говорил себе, что сделал это только ради того, чтобы спасти себя и друзей от верной смерти. Я не лгал себе – всё было именно так: я спасался сам и спасал друзей. Но мне было жаль тех, кого убивали мои ракеты. Я не мог избавиться от ощущения вины за их смерти, и теперь понимаю почему – потому что в моей жизни не было ничего действительно важного, того, что важнее моей собственной жизни. Теперь в моей жизни есть это – очень важное, бесконечно дорогое и ценное, находящееся вне меня.