Трижды до восхода солнца

Напряги бывшего, отца, в конце концов. Спроси соседок… — Я посидела с минуту, собираясь с мыслями, а Берсеньев сказал: — По-прежнему не вижу счастья на твоем лице. — Я в ответ криво усмехнулась. — Бежать к нему и с радостным визгом бросаться на шею ты не собираешься? Понятно. — Берсеньев пожал плечами и отвернулся.

А я думала о Стасе. Он мог мне все рассказать. Наверное, я тоже могла вести себя иначе. По крайней мере, объяснить, почему я не пришла к нему в больницу. Вопрос, нуждается ли он в моих объяснениях.

Вспомнив его взгляд, я невольно поежилась. «Он не убивал Настю», — мысленно твердила я, но противная, глубинная боль, терзавшая все это время, не проходила. Один поступок тянет за собой другой. Это как с разбитой чашкой: ты ее склеиваешь, но вода из нее упрямо сочится то здесь, то там, и ты в отчаянии думаешь, что все твои труды напрасны, но все равно пытаешься, и стоит она на твоем столе, любимая, но вся такая нескладная, в трещинах и сколах, вызывая лютую тоску, потому что ты знаешь — той, прежней, она уже никогда не будет.

— Я ведь не зря спросил, чего ты хочешь, — после недолгого молчания произнес Берсеньев.

— Найти убийцу, — ответила я.

— Ты кому не веришь: мне или Стасу? Ладно, будем считать вопрос риторическим. Что ж, давай его найдем, — кивнул Берсеньев. — Убийцу, я имею в виду.

— Я просто кладезь идей, милая.

Берсеньев достал мобильный и набрал номер.

— Дарья Максимовна, — сказал он через некоторое время. — Здравствуйте. Меня зовут Сергей Львович, я давний друг отца Насти Озеровой, то есть Малаховой, конечно.

Очень хочу поговорить с вами… могу приехать прямо сейчас… да… спасибо. Адрес я знаю.

— Настина подруга? — спросила я, когда он сунул телефон в карман.

— Да. Ждет нас у себя дома через полчаса.

— Ее менты допрашивали…

— Не сомневаюсь. Но кое-что я хочу уточнить.

Берсеньев не спеша тронулся с места, а я таращилась в окно. Он молчал, должно быть решив, что сказал предостаточно, хотя, безусловно, далеко не все. Я бы предпочла, чтобы он говорил, все равно о чем, это как-то отвлекало бы, помогая справиться с болью, которая неизменно появлялась, стоило мне подумать о Стасе.

В душе полный раздрай, мне то хотелось броситься к нему со всех ног, наплевав на все: на убийство и на свои сомнения, то вдруг тянуло на родной диван, сунуть голову под подушку и лежать, не двигаясь, в спасительном отупении. Потому что броситься к Стасу я могла, а вот рассчитывать на то, что это его порадует, — нет.