Трижды до восхода солнца

— Фенька, — позвал Берсеньев, и я наконец заметила, что он давно, обнаружив место на парковке возле подъезда, пристроил там машину.

— Идем? — спросила я.

— Идем, идем. Если продолжишь в том же духе, то вскоре сможешь убедить себя, что виновата во всех преступлениях человечества. От первородного греха до холокоста. Это порочный путь, дорогая.

— Да пошел ты, — огрызнулась я, но чужой прозорливости подивилась.

Дверь нам открыла девушка лет двадцати двух, высокая, темноволосая и кареглазая. Может, и не красавица, но цену себе знала.

— Сергей Львович, — протягивая руку, представился Берсеньев, окинул оценивающим взглядом девушку с ног до головы и выдал свою коронную улыбку, правда, с намеком на большую печаль, соответствующую случаю. Девушка аккуратно пожала его руку, Берсеньев задержал ее ладонь в своей, а потом поцеловал. Щеки девушки заалели, то ли к поцелуям она была не приучена, то ли Берсеньев успел произвести впечатление.

— Проходите, пожалуйста, — несколько суетливо предложила она, даже не посмотрев в мою сторону.

— Это Юля, — кивнул на меня Берсеньев. — Она работала у отца Насти несколько лет и хорошо ее знала.

— Даша, — ответила девушка, но взгляд ее тут же метнулся от меня к Берсеньеву. Он помог мне снять пальто, определил его на плечики, не спеша снял куртку. Девушка тут же подхватила ее и повесила в шкаф сама. Достала тапочки и терпеливо ждала, когда мы переобуемся.

Вслед за хозяйкой мы прошли в просторную комнату. Квартира обставлена небогато, но со вкусом. Берсеньев занял кресло напротив окна, я села рядом с хозяйкой на диван, застеленный пушистым пледом.

— Простите за беспокойство, — начал Берсеньев. — Но… несколько часов назад мы узнали о трагедии… У Насти нет родственников, за исключением мужа, и мы подумали… кто-то должен заняться похоронами… возможно, нужна наша помощь. Мы были у господина Малахова, но он сейчас в таком состоянии… вот и решили поговорить с вами.

— Да. Дружили со школы… Значит, вы были у него? — Девушка покачала головой, точно сомневаясь в разумности подобного поступка. — И как чувствует себя Станислав Игоревич?

— Совершенно подавлен, — с печалью сообщил Берсеньев. — Боюсь, он неспособен заниматься делами. Но ведь кто-то должен…

— Даже если он сейчас бьется головой о стену, мне его совсем не жаль, — запальчиво заговорила Даша. — Так ему и надо.